Вопреки совету Хадсона Хватпол не стал жечь досье. Он сложил листки бумаги с отпечатанным на них текстом обратно в конверт и тщательно запечатал клейкий край. После поднялся к себе в спальню, вытащил с верхней полки шкафа саквояж и достал из него револьвер полицейского образца. Проверил барабан, надел дополнительный патронташ, прикрыв ремни пелериной и убрал саквояж обратно в шкаф. Когда сержант спустился в гостиную, часы над камином показывали четверть девятого. Вскоре начнется великий праздник грандиозного сноса. С улицы уже доносились возбужденные возгласы. Сержант притушил и масляную лампу, и газовый фонарь, так что комната погрузилась в полумрак. Пора навестить Фурнье-стрит.

Он уже собрался уходить, как в дверь громко постучали.

Ева замечталась в полудреме, но теперь вдруг очнулась в испуге; снаружи повозки слышались низкие, грубые голоса.

— Они внутри?

— Вроде, да.

Девушка приподняла краешек полога и осторожно выглянула наружу. Повозку окружили какие-то оборванные головорезы. Ева зарылась поглубже в занавес. Похоже, загадочные преследователи наконец-то отыскали ее. Яго давно убедил ее, что в подобном случае она должна в первую очередь думать о своем спасении. Теперь девушка ползком пробралась к тайному выходу в днище повозки, тихонько сдвинула фальшивую планку и выскользнула на волю, точь-в-точь как учил ее Яго. Беглянка тихо и быстро откатилась в густые кусты и стала наблюдать.

Один из оборванцев, покачивая коротким обрезом свинцовой трубы, громко зачитал слова, написанные на раскрашенной боковине повозки:

— «ЗНАМЕНИТЫЙ ПАНДЕМОНИУМ ЯГО»! Ага, устрою я им пандемониум…

Другие оборванцы, один костлявый, другой широкоплечий, расхохотались.

— Гасите свет, — приказал первый, со свинцовой трубой.

Тощий загасил фитиль; зеленоватый свет фонаря растаял, уступив густой и туманной ночной темени «Прошлого».

Ева лежала, боясь шевельнуться под кучей веток и листвы. В одной из соседних повозок заплакал ребенок.

Оборванец лениво побарабанил по хлипкой ступеньке у входа. Изнутри послышалось какое-то движение; Яго шумно распахнул парусиновый полог. Увидел оборванцев, он попытался задернуть полотнище, но не успел. Бандиты вцепились в него, стащили на землю, зажали рот. Ева и сама зажала рот руками, чтобы не расплакаться… и вспомнила руки Калеба на своей шее.

Даже из укрытия в кустах было видно, что Яго сильно напуган.

— Где она? — воскликнул оборванец.

Яго помотал головой.

— Позови ее, немедленно! — Бандит кивком приказал своим людям освободить Яго рот. Один из бродяг грубо провел грязными пальцами по губам Яго.

— Ее здесь нет… — хрипло выдавил акробат.

Полог повозки легко распахнулся и в проеме нарисовался заспанный Псалтырь.

Ева испуганно разжала руки.

— Не троньте его! — зашептала она, но слышали только листья.

Оборванец повернулся к Псалтырю.

— Где она? — тихо прошипел бродяга; дыхание его участилось, на лбу выступили капли пота. Он обрушил тяжелый свинец на раму повозки. — Где, говори?!

— Где кто? — тихо, но твердо переспросил Псалтырь.

Ева с трудом удержала порыв выскочить из своего лиственного укрытия и сдаться.

— Ты отлично понимаешь кто. Твой черномазый приятель считает себя умным и смелым, пытается ее защитить… Зря это он!

Псалтырь, не мигая, уставился прямо на него.

Ева лихорадочно соображала, старалась разглядеть, сколько здесь незваных гостей, сколько шансов выстоять против них, если начнется драка. Двое держали Яго, третий стоял напротив Псалтыря, нависая над юношей черной тенью, темным пятном.

У Яго глаза расширились, белки серебристо отражали тусклый свет в полумраке.

Головорез, отвернувшись от Псалтыря, вдруг сделал нечто странное — очень аккуратно поцеловал Яго в лоб и улыбнулся ему, заглянул в глаза, как будто наслаждаясь моментом… и внезапно с силой ударил циркача в висок свинцовой трубой. Яго завалился назад, как будто тряпичная кукла без костей, голова его запрокинулась набок.

Хватит!

Ева выбралась из-под кучи листьев, присыпанных землей, выпрямилась во весь рост и шагнула к повозке.

Оборванец на миг опешил, уставился на нее и вдруг расхохотался, хищно залаял, но тут же прикрыл рот ладонью и принялся разглядывать приближающуюся девушку.

Она встала перед ними: в длинной ночной рубашке, спутанные волосы рассыпались по плечам. Бродяга сделал шаг вперед и вдруг запрыгнул к Псалтырю, на ступеньку повозки. Он нагнулся и ударил Псалтыря свинцом по голове; тот упал рядом с Яго.

— Нет! — всхлипнула Ева.

Оборванец явно получал удовольствие от достигнутого результата, от страха и боли, которые он причинил. Он обернулся к девушке, покачал головой и заявил: