И вновь оказался прав.

Потому что рука его ухватила ящерицу за бугристо-костистую шею.

Игуана, несмотря на свою массивность, чрезмерную толщину и раздувшийся от обильной пищи живот мгновенно свернулась в кольцо и попыталась укусить Егора за руку. Вероятно, проглоченный недавно палец проводника оставил у неё приятное послевкусие и ей хотелось заесть костистых подруг по классу земноводных и пресмыкающихся чем-то сладеньким.

Потеря пальца не входила в творческие планы ученого и натуралиста Егора Патрикеева, а годы работы в генеральной прокуратуре приучили его не выпускать пойманных клиентов без санкции прокурора.

Поняв, что ей не вырваться, ящерица страстно заработала когтистыми задними лапами, сдирая кожу и мясо с руки Егора.

Боль была острая и невыносимая…

Одновременно игуана яростно крутила во все стороны хвостом так, что ухватить его свободной рукой Егор никак не успевал.

В борьбе прошло минут пять-семь, руки, рубаха и штаны Егора были в крови. В крови был и проводник, мужественно бросившийся на помощь. И не понятно было, чья где кровь – где гвинейская, где российская, все смешалось.

– Черт, – простонал Егор, пытаясь выдавить улыбку на ссохшихся губах – Я думал, что у меня кровь голубая.

– Что сказал? – не понял проводник.

– Я к тому, что бабушка покойная мне в детстве рассказывала, что из дворян мы.

– Кто такой «из дворян»? – не понял проводник.

– НУ, вождь, в смысле.

– А, вождь – это хорошо, много свиней, два жена. Хорошо.

– Ну, свиней у меня нет, и жена одна, но дело не в этом. Ты мне правду скажи, хвост крепко держишь? Есть у меня желание передохнуть и зализать раны. Так что ты одной рукой хвост держи, а главное, второй – за шею: хвост она и сбросить может. А вот голову – вряд ли.

В ходе «пересменки» не обошлось без новых травм. Когда проводник перехватывал руки, игуана исхитрилась и хрястнула длинным, покрытым жесткими чешуями хвостом попав по губам проводнику и по глазу Егору. Проводник тонко взвизгнул, но шею красотки не отпустил. Глаз у Егора оказался, слава Богу, цел, хотя и наполнился от боли и неожиданности слезами.

– Не плачь, девчонка, пройдут года… – заорал, чтобы отвлечься от боли, Егор песню своей армейской юности.

Проводник, похоже, не разделял его оптимизма. Радость хозяина он понял по своему:

– Игуану, хозяин, трудно приручить. Так и будет кусаться и царапаться.

– Ничего, надо будет – приручим. Это уже не твоя забота.

– Игуану, хозяин, можно держать только в ящике с проволочной сеткой.

– За решеткой, имеешь в виду?

– За решеткой, – согласился проводник. – И обязательно отдельно от других тварей. Один раз я одному старому бельгийцу для зоопарка, поймал большую анаконду, кумуди – по местному. А потом – как сегодня, обе руки в крови по локоть были, – поймали мы с ним игуану. А ящик с сеткой один был…

– И вы, значит, обеих страстных девчушек в одну камеру? Неосторожно.

– Так не было другой ящик с сеткой. Один ночь оставил. Глянул перед сном – а кумуди в клубок свилась в одном углу, игуана глаза закрыл – в другом углу ну, думал, за одна ночь ничего не будет. Утром пришла…

– Кто пришла?

– Я пришла. Утром. Гляжу в ящик под сеткой, – что такое? Глазам своим не верю.

– Анаконда проглотила игуану?

– Наоборот. В ящике – одна игуана. Нет анаконда.

– Может, сбежала?

– Ящик сеткой стальной закрыт. Сетка цел.

– И куда же делась анаконда? Не хочешь же ты сказать, что игуана за ночь сожрала гигантскую анаконду?

– Не всю.

– Это как?

– Очень большой был анаконда, такой длины, как пять тебя, если всех вас положить друг за другом, голова – ноги, на песок.

– Метров десять? Не может быть…

– Я сказал, – не всю скушал.

– Ты сказал, да я не понял.

– Хвост торчал.

– Чей хвост.

– Кумуди.

– Хвост анаконды торчал? Откуда?

– Изо рта игуаны. Такой большой кумуди был – весь в неё не влез.

Поместив игуану в надежную клетку, обработав и тщательно промыв раны, сделав себе и проводнику противостолбнячные уколы, Егор дал себе передышку всего в час. В этом районе реки задерживаться надолго было опасно. Где-то поблизости, по данным его друзей из Географического общества и Союза натуралистов, бродило племя людоедов, говорящих на своем, сильно отличающемся от языков других индейских племен наречии, так что надеяться, что его проводник найдет с ними общий язык, – не приходилось. Тучность проводника также могла сыграть дурную услугу. Вероятно, жирный, лоснящийся под тропическим солнцем проводник мог показаться людоедам лакомым кусочком. Надо было спешить.