Поздно ночью Чарли пришла в комнату Камерона в материнской ночной рубашке. В ней Чарли казалась крошечной и потерянной. Ее глаза были огромными — Камерон посмеялся бы над сестрой, если бы не почувствовал, что девочка до ужаса напугана.

— Что случилось? — спросил он. — Почему ты не спишь?

— Из-за Эшли, — тоненьким, испуганным голоском произнесла Чарли.

О господи! Еще и Чарли. Кто еще знает об этом?

Камерону стало жаль сестру — он обнял ее и прижал к себе. Она была теплая, а волосы пахли детским шампунем.

— А что с ней такое? — спросил он, заранее зная ответ. Боже, Камерон сам был напуган не меньше Чарли.

— Мама сказала, что наш папа не отец Эшли. Что она не его.

Камерон глубоко вздохнул. И что теперь делать — сказать сестре, что ее мать солгала или что она спала со всеми подряд?

— А когда она это сказала?

— В начале весны. Она очень разозлилась, когда папа увез нас в Калифорнию.

Камерон похолодел.

— Она сказала об этом папе?

— Нет. Только мне. Она… ну, она была грустная и злая, и ей больше не с кем было поговорить.

Наверное, тем вечером она выпила бутылку вина, как и тогда, когда сказала Камерону. Злость на мать, как кислота, жгла его. Ужасно злиться на родителей, когда их уже нет в живых, однако иногда он не мог справиться с собой.

— Наверное, здесь какая-то ошибка, — заметил Камерон. — Ты неправильно поняла. Она имела в виду что-то другое.

— Она сказала мне, — повторила Чарли. — Многие думают, что я дурочка, но это неправда. Она сказала, что у Эшли другой папа, и теперь я боюсь, что он придет и заберет ее.

Камерон тоже боялся этого.

— Самое главное — ничего никому не говорить. У нас будут большие неприятности, если ты скажешь кому-нибудь.

— Я не скажу, — прошептала Чарли.

— Правильно. Никто ее не заберет у нас. — Камерон положил руку на плечи Чарли. Произнося эти слова, он снова ощутил то, что преследовало его в последнее время: Камерон не знал, говорить правду или нет.

Чарли снова заплакала, и он покрепче обнял ее.

— Эй! — Он поглаживал сестру по спине сквозь шелковистую ткань слишком большой для нее рубашки, которая все еще хранила запах их матери. — Давай-ка успокоимся, ладно?

— Я стараюсь, но я очень скучаю о них, Кам! Мне хочется поговорить с ними, обнять их. Я очень, очень скучаю! — От плача она едва дышала.

— Я тоже скучаю. — Камерон погладил сестру по голове. В каком-то смысле Чарли повезло больше, чем ему. Ее чувства к родителям были простыми и ясными. Она обожала, боготворила их. Даже то, что она узнала про Эшли, не повлияло на ее любовь. Думая о родителях, Чарли вспоминала только их достоинства, а не грехи.

Камерон, уже почти взрослый, понимал, что его родители были людьми небезгрешными. И все-таки ему хотелось, чтобы у них с отцом не случилось дурацкой ссоры в то утро, поскольку оно было последним, которое они провели вместе. Он жалел, что не отнесся добрее к матери, когда она рассказала ему про Эшли.

— Они мне очень нужны, Кам! — Чарли прижалась к его груди. — Я хочу, чтобы они вернулись.

— Да. — Голос Камерона прозвучал глухо, в глазах у него защипало. — Я тоже.

Шон посмотрел на потек овсяной каши на стене кухни, потом перевел взгляд на младшую племянницу.

— Критиковать каждый горазд, — заметил он.

Она тоже посмотрела на него.

— Каша фу!

— А ну-ка ешь! — прикрикнул он.

Эшли с шумом вдохнула, как будто Шон ударил ее, и разразилась плачем.

— Каша — фу, — всхлипывала она. — Фу!

— Ну ладно, Эшли, перестань, — попросил он. — Я не хотел на тебя кричать. — Но она всхлипывала и не слышала его. — Черт побери! — прошептал Шон.

— Чертоери, — эхом повторила Эшли. Не успел он остановить ее, как она снова подняла ложку. На этот раз каша попала ему в лицо, и теперь, едва теплая, стекала у него по щеке.

Эшли боязливо притихла. Ей было всего два, но она знала, что так делать нельзя.

Шон почувствовал, что выходит из себя. Сегодня ему пришлось встать еще раньше, чем обычно, и надеть приличную рубашку с галстуком, потому что он должен был везти Чарли и Камерона в школу. Каша медленно сползла по щеке в утолок рта. Малышка приготовилась к новому взрыву плача.

— Ничего себе! — сказал он, пробуя кашу. — И правда фу!— Шон скорчил гримасу и сжал шею одной рукой.