Эшли не могла устоять: она смеялась до тех пор, пока у нее не началась икота. Шон старался счистить овсянку с лица и с воротника рубашки, чем еще сильнее рассмешил ее. Успокоившись, он уговорил Эшли съесть кусочек бананового кекса — это было одно из бесчисленных подношений заботливых друзей и соседей. Холодильник уже не вмещал всей еды, которую они приносили. Шон думал, что при таком раскладе ему еще год не придется учиться готовить. В любом случае осваивать приготовление овсянки он не собирался.

Чарли вошла в кухню с недовольным выражением лица и бросила на пол портфель.

— Что на этот раз? — спросил Шон.

— Камерон заперся в ванной и торчит там уже лет сто, а я не могу даже причесаться.

— Причесаться? — Шон протянул ей кусок бананового кекса и стакан молока.

Подбородок Чарли дрожал.

— Мама всегда причесывала меня, когда мы были здесь, а не у папы.

Шон понял: нужно что-то делать, иначе Чарли тоже расплачется. Когда Чарли начинала плакать, Эшли тут же присоединялась к ней, и они возвращались обратно, в пункт 1.

— А папа причесывал тебя?

Она удивленно взглянула на Шона.

— Никогда.

— Уверен, я смогу, — сказал он.

— Ну да!

— Конечно. — Шон открыл выдвижной ящик, в котором раньше заметил несколько расчесок, яркие заколки и резинки.

— Присаживайтесь, мадам.

Поглядывая на Шона с подозрением, Чарли забралась на барный стул. Эшли смотрела на нее как завороженная. Шон с ужасом думал о том, во что он ввязался. У его племянницы были светлые, шелковистые локоны. На его взгляд, они не нуждались ни в какой прическе, но Чарли хотела косички и заколки. Волосы были удивительно мягкие — никогда раньше Шон не прикасался ни к чему подобному. Он не знал, как заплетать косы, однако ловко вышел из затруднительного положения.

— Это самые лучшие в мире косы, — убеждал он Чарли, перевивая две пряди волос. Потом взял самые яркие разноцветные заколки и резинки, и через несколько секунд прическа была закончена.

— Готово, — сообщил Шон. — Ты похожа на Шер.

— А кто такая Шер?

— Одна из самых красивых женщин в мире. Ешь свой кекс.

— Я не хочу идти в школу, — сказала Чарли, теребя кусок кекса в руках.

В кухню вошел Камерон. Его волосы были еще мокрыми после душа.

— Я тоже.

— Отлично. Тогда оставайтесь дома и делайте уборку. — Шон обвел рукой кухню. Лили уехала только вчера, но тарелки уже переполняли раковину, а все вертикальные поверхности были заставлены всякой всячиной. — Выбирайте, — предложил он.

Чарли увидела потек каши на стене.

— Школа, — нежнейшим голоском произнесла она.

— Без разницы, — отрезал Камерон.

— Я бы хотела поехать в Италию, — сказала Чарли.

— Почему именно в Италию?

— Потому что это далеко отсюда. Лили едет в Италию на все лето.

«Везет же Лили», — с завистью подумал Шон.

Лили наблюдала, как Шон шагает к ней по коридору, ведя за руку Чарли. Он шел быстро, поэтому девочка почти бежала, чтобы поспеть за ним. Оба были мрачны, и широкая улыбка Лили, казалось, осталась незамеченной.

— Заходи скорей, солнышко, — сказала она, — ребята ждут тебя.

Слава богу, Линдси Дэвенпорт схватила Чарли за руку и потянула в класс.

— Ничего не получается, — признался Шон, когда Чарли уже не могла их расслышать.

— Что не получается? — негромко спросила Лили. Она не спускала глаз с Чарли — сейчас девочка снимала с плеч портфель. Другие дети подошли, чтобы поздороваться с ней: они восхищались ее прической и обращались с ней с трогательной нежностью, которую инстинктивно проявляли по отношению к тем, кто перенес тяжелый удар.

— Ничего. Все не так. В доме полный бардак, приходится одновременно будить всех, заниматься Эшли, вовремя выезжать в школу. Это безумие.

— Женщины делают это каждый день, — не сдержалась Лили.

— Больше ты ничего не можешь сказать? — Шон поскреб ногтем пятно на воротнике рубашки. Чарли подошла к ним, и лицо Шона осветила улыбка.

— Пока, дядя Шон!

Неловко, но очень нежно он погладил ее по голове.

— Приятного дня, кнопочка.

— Угу. — Чарли окружили несколько друзей — им хотелось взглянуть на ее дядю. В твидовых брюках и рубашке с галстуком он выглядел немного встрепанным, но очень привлекательным. Дети потянулись к нему, как будто распознали в нем родственную душу.