Здесь, в Богучицах, он буквально ожил, точно дерево, в котором забродили весенние соки, расцвел на глазах. Начав с нуля, он уже и место постоянное имел на рынке, и надежных клиентов — Усатую, Кожу-да-кости, Деревню, минимум трех Задниц, Документа, Франкенштейна, пышнотелую девицу, прозванную им Трибуналом, и еще многих. В лагере Чезаре пользовался бесспорным авторитетом. Только с Джакомантонио у него не ладились отношения, другие же доверяли ему товар для продажи безо всяких гарантий, под честное слово, так что денежки у него всегда водились.

Однажды вечером он исчез: не вернулся в лагерь к ужину, не пришел ночевать. Мы, естественно, не стали сообщать об этом Рови, а тем более русскому начальству, чтобы не создавать сложностей ни себе, ни им. Когда же Чезаре не объявился и после трех суток, я, не слишком много зная про его дела, да, честно говоря, и не стремясь знать, начал слегка беспокоиться.

Вернулся Чезаре лишь на рассвете четвертого дня, измученный и потрепанный, точно загулявший кот. Вид у него был смущенный, но в глубине глаз сверкали торжествующие искорки.

— Оставьте меня в покое, — почти с порога потребовал он, хотя никто ему слова не сказал и большинство еще продолжало храпеть.

В полном изнеможении он повалился на нары, но уже через несколько минут, не в силах сдерживать переполнявшие его чувства, пришел ко мне, полусонному, чтобы поделиться потрясающей новостью. Хриплым задыхающимся голосом, словно все три ночи плясал до упаду с ведьмами, он сказал:

— Порядок. Теперь и у меня есть панъинка.

К новости я отнесся без особого энтузиазма. Не только он, но и другие итальянцы, особенно военнопленные, хвастались, что у них в городе есть панъинка(так, коверкая слово «panenka», что в переводе с польского значит «синьорина», они называли своих польских подружек).

Найти подружку было несложно, потому что в Польше осталось мало мужчин. Многие итальянцы стремились «пристроиться», и не только из-за своего мифического неуемного темперамента: они испытывали глубокую, серьезную потребность в любви, тосковали по домашнему уюту, вот почему нередко заменяли погибшего или пропавшего супруга не только в сердце и в постели женщины, но и в домашних заботах. Итальянца можно было встретить и на шахте, где он вместе с поляками набирал в мешок уголь для «дома», и за прилавком продовольственной лавки; а по воскресеньям у крепостной стены чинно прогуливались странные семейки: итальянец под ручку с полькой, а рядом светловолосый ребенок.

Но Чезаре принялся убеждать меня, что его панъинкаособенная (всем так кажется, думал я, сдерживая зевоту). Она незамужняя, рассказывал он, хорошенькая, чистенькая, со вкусом одевается, в него влюблена по уши да вдобавок хозяйственная и в любви не новичок. Правда, один недостаток у нее все-таки есть: она говорит только по-польски, и если я ему друг, то должен помочь.

— Чем же я могу помочь? — вяло сопротивлялся я. — Во-первых, я знаю не больше тридцати польских слов, во-вторых, в любовной терминологии не разбираюсь абсолютно, и, в-третьих, у меня вообще нет желания ввязываться в это дело.

Но Чезаре не сдавался:

— А может, она по-немецки понимает?

У него была вполне конкретная цель, и он продолжал упрашивать меня, чтобы я вошел в его положение и оказал великую милость — объяснил ей, как по-немецки то-то и то-то.

Чезаре переоценивал мои лингвистические возможности. То, что он хотел у меня выяснить, не преподают ни на одних курсах немецкого языка, а научиться этому в Освенциме у меня возможности не было. Это были вещи деликатные, особенные, я даже сомневаюсь, существуют ли для них названия в каких-нибудь еще языках, кроме итальянского и французского.

Я изложил ему свои сомнения, но он мне не поверил. Ясное дело, я просто завидую, поэтому и не хочу помочь. Обиженный вконец, он надел башмаки и ушел, понося меня на чем свет стоит. Днем он вернулся и швырнул мне карманный итало-немецкий словарь, купленный на рынке за двадцать злотых.

— Здесь есть все, — сказал он с таким видом, что спорить с ним было бесполезно.

Выброшенные деньги! Конечно же там не было всего, и в первую очередь того, что, ему было нужно и что из-за непостижимых условностей принято исключать из обихода печатных слов.

Разочаровавшись в культуре, дружбе и типографской продукции, Чезаре снова ушел.

После этого он редко появлялся в лагере: добрая панъинкавзяла его полностью на свое обеспечение. Потом он пропал на целую неделю, на незабываемую неделю начала мая 1945 года.

Мы не могли прочесть, о чем писали польские газеты, но заголовки, все крупнее и крупнее день ото дня, знакомые фамилии, настроение, которое царило на улицах и в комендатуре, не оставляли сомнений: победа близка. Мы читали «Вена», «Кобленц», «Рейн», потом «Болонья», потом, с радостью, «Турин» и «Милан», потом, огромными буквами, «Муссолини», а следом шло пугающее своей непонятностью причастие прошедшего времени и, наконец, — красным, на полстраницы, долгожданное, загадочное, радостное «BERLIN UPADL!».