Отпустив охрану, вошел в подъезд. Кивнул, вскочившему и вытянувшемуся в струнку, двухметровому «консьержу», вошел в лифт и нажал кнопку четвертого этажа. На душе пели птицы. Сейчас он придет домой, отварит картошечки, порежет селедку и посыплет ее лучком. Когда охладится пиво, достанет из холодильника первую бутылку и начнет ужинать. А потом просто посидит на кухне, глядя в темноту за окном и думая мысли. И никто, ни одна живая душа не будет гудеть над ухом, что лук вреден для его печени, а пиво – для почек. Ближе к полуночи он включит телевизор и посмотрит под оставшееся пиво какой-нибудь старый фильм или футбол. И ни в коем случае никаких новостей или политики: обо всем, происходящем в стране и в мире, он узнавал раньше телевизионщиков, а телодвижения политиков давно уже, который десяток лет, не представляли для него загадки.

Генерал вошел в квартиру. Отключил сигнализацию, поставил звякнувший пакет на пол, разулся, снял форменное пальто с фуражкой и повесил на вешалку. Стягивая на ходу китель, вошел в гостиную.

– Здорово, Михалыч, – приветливо поздоровался с хозяином квартиры, расположившийся за овальным столом в центре комнаты.

– Привет, Витальевич, – ответил тот, – как же ты?.. – оторопело посмотрел на датчик сигнализации у двери. Рассмеялся и махнул рукой – Черт, кого спрашиваю, для тебя же это просто семечки. Пиво будешь?

– Пиво тебе завтра самому понадобится.

– Даже так? Ну, тогда чаю попьем.

– С удовольствием.

– Погоди минутку, я только переоденусь.

Достал было из ящика стола диктофон, но махнул рукой и положил на прежнее место. Вообще-то, его квартира была оборудована устаревшей, но достаточно надежной, постоянно работающей системой видеонаблюдения, но именно в этот вечер она не работала, и вывел ее из строя сам хозяин. В обед ему вдруг вздумалось повесить картину в прихожей. Генерал взял дрель и со снайперской точностью воткнул сверло прямо в кабель. А еще время от времени включалась стационарная прослушка, расписание работы которой хозяин не знал.

– Проходи, располагайся. Голодный?

– Нет.

– Тогда я, с твоего разрешения, – и разом заглотнул половину бутерброда.

Допив чай, оба закурили.

– А я ведь испугался, – хозяин квартиры долил себе чаю. – Будешь еще?

– Достаточно.

– Как знаешь. Испугался, говорю. Прихожу домой, а у меня в квартире Сова. Сидит и перышки чистит.

– Испугался, – гость хмыкнул, – а за пистолетиком не полез.

– Нашел, что ли?

– А то.

Собеседники были знакомы давно, почти тридцать лет. В первый раз судьба столкнула их на двухмесячных курсах, куда руководство управления так любило и до сих пор любит посылать своих офицеров. Вместе изучали что-то жизненно необходимое, то ли тропическую медицину, то ли вязание на спицах, а, может быть, поэзию эпохи Тан. Не суть важно, главное, что познакомились и прониклись некоторой взаимной симпатией. Потом пересекались на разного рода совещаниях и даже разок отдыхали вместе в санатории. Дружбы между нами не получилось (в конторе принято дружить исключительно по месту работы), но за бутылкой разок-другой посидели.

– Значит, убивать меня не будешь, – генерал хмыкнул, – тогда что, кошмарить?

– Что-то ты, Михалыч, развеселился.

– Это тебе так кажется. На самом деле я в полном расстройстве чувств. Прикинь, собирался человек спокойно посидеть за пивом, чтобы никто ему не дудел на ухо о том, что почки сейчас отвалятся... Кстати, как у тебя со здоровьем?

– Не жалуюсь.

– Даже завидно, – помотал головой и усмехнулся, – никакого уважения к чину, к заместителю начальника Главка могли бы кого и пострашнее прислать. Например, Большакова. Ты знаешь, я недавно специально справлялся в кадрах. Оказывается, действительно был такой на самом деле.

– А ты не верил.

– Признаться, нет. Уж больно много о нем легенд и сказок. Он, кстати, еще жив?

– Жив и поздоровее обоих присутствующих. Хочешь встретиться? Только скажи.

– Нет, уж, уволь, его, говорят, даже людоеды боялись.

– Точно, – подтвердил Сова, – до поноса.

– Опасались, что он их слопает?

– Что заставит жрать живьем друг друга.

ТОТ САМЫЙ Большаков, не поверите, позывной Ромашка, действительно, пользовался мрачноватой известностью и не без основания считался человеком опасным. Настолько, что когда в конце семидесятых президент одной африканской страны решил вдруг изменить политическую ориентацию, повернуться толстой черной задницей к Советскому Союзу, а круглой щекастой мордашкой – к демократическим ценностям, никаких острых акций со стороны родины победившего социализма не последовало. Отцу нации и верховному главнокомандующему просто намекнули, что к нему в гости вдруг засобирался человек, который в свое время привел его к власти. И все вернулось на круги своя. Из страны тут же выдворили американского посла и разогнали европейский культурный центр, зато открыли еще один университет марксизма-ленинизма. А сам президент продолжил твердо придерживался единственного истинно верного курса и только в начале девяностых, когда не стало СССР, а Россия с головой нырнула в светлые воды демократии, наконец, осмелился робко спросить: таки уже можно перестать строить социализм или как?

– Ладно, обойдемся без Большакова. Зачем пришел?

– Поговорить. Скажи-ка, четыре недели назад вам передали бывшего полковника Зяблицына?

– Как ты сказал, Зяблицына? Что-то не припоминаю.

– Все ты прекрасно помнишь, Михалыч. К этому уроду еще диск прилагался с записью допроса. Речь шла о некоем Чжао.

– Чжао, погоди, это который Режиссер?

– Вот, видишь, а ты говорил.

– Что я говорил? Диск, насколько я знаю, не читался, а этот Зяблицын...

– Еще живой? – поинтересовался Сова.

– Понятия не имею, сам понимаешь, не мой уровень. Да и насчет Чжао что-то не очень верится. С ним «соседи» вопрос уже закрыли.

– В прошлом году?

– Так точно.

– Михалыч, я, конечно, человек простой, но ты уж совсем меня за идиота не держи. Этого Чжао уработали за несколько дней до того, как вы «не прочитали» диск.

– Бездоказательно.

– Не скажи. Если ты не забыл, пальчики этого Режиссера есть во всех картотеках.

– Ну.

– Вот тебе и ну. Около месяца назад один гражданин взял да и помер на Ленинградском вокзале.