– И его тоже.

– Богатые люди – особые люди. Ты хоть знаешь, какие хибары у твоих?..

– Все я знаю, Юрка, – генерал поскучнел лицом, бросил сигарету на землю и растер, – вон тот дом, видишь? – и показал рукой. – Справа от него через два двора – мой личный Куршавель и Нормандия в одном флаконе. Семь соток, электробатареи, баня, сортир во дворе. Смотри и завидуй.

– Сейчас зарыдаю.

– Грубый ты, Витальевич.

– Это точно. И ни хера не женственный. Зачем звал, боярин?

– Есть предложение по твоим пацанам.

– Слушаю.

– Вам предлагается...

– Сделка?

– Не перебивай. Хорошо, пусть будет сделка. Они получат на полную катушку, но только по статье триста тридцать уголовно-процессуального кодекса.

– Что за статья?

– Самоуправство, то есть самовольное совершение действий, правомерность которых оспаривается... Черт, дальше не помню.

– Теперь я вспомнил, это наказывается штрафом.

– Верно или, максимум, арестом от трех до шести месяцев...

– Которые они проведут в следственном изоляторе.

– Прекрати, наконец, перебивать!

– Извини.

– В их случае до пяти лет лишения свободы.

– С какой радости?

– С такой, потому что совершено то же деяние, но с применением насилия.

– Хреново.

– Но, – генерал сделал паузу, – в мае ожидается амнистия по случаю годовщины Победы. У твоих мальцов, надеюсь, боевые награды имеются?

– Обязательно.

– Значит, подпадут под нее.

– А если не подпадут?

– Должны.

– Все, что нам должны, давно прощено и забыто. Не пойдет, Михалыч.

– А как пойдет?

– Первая часть триста тридцатой или снятие всех обвинений.

– Наглый ты, – генерал тяжко вздохнул.

– Точно, наглый, – согласился собеседник, – с вами иначе нельзя. Ладно, я пошел.

– Пока, – генерал протянул руку, – а, знаешь, Витальевич, я ведь увольняюсь.

– Выгоняют?

– Сам.

– Когда?

– С твоими орлами разберусь и сразу подам рапорт.

– Твердо решил?

– Тверже некуда.

Тому, что произошло потом, трудно было подыскать объяснение. Обо мне просто-напросто забыли. Все, начиная с умненького изувера Сотника и заканчивая собственным адвокатом, причем, на целую неделю. Семь дней я прожил в совершенном недоумении, чувствуя себя не то Эдмоном Дантесом в замке Иф, не то тем самым неуловимым Джо из анекдота.

Что случилось? В стране произошел переворот, старые органы власти в полном составе укатили в Лондон, а новые все никак не могут поделить портфели? Генпрокуратуру наконец-то переподчинили Чубайсу и тот, разогнав следаков и прокуроров, привел в это славное заведение табун эффективных менеджеров? Или это какая-то очередная уловка Дровосека? Ничто, знаете ли, так не расшатывает психику, как полное непонимание ситуации и ненужные мысли.

Если так, то надо меньше думать. А потому я постарался максимально загрузить себя физически: чередовал уборки со стирками, усиленно занимался физкультурой и взахлеб читал на ночь Карла Маркса. В результате всего этого умудрился не впасть в истерику и даже улучшил пару личных рекордов: в кроссе по пересеченной местности и в усвоении трудов классика (прочел за раз почти страницу, правда, ни черта не понял).

Через неделю заявился господин Тищенко собственной персоной, в марлевой повязке на физиономии.

– Что нового, мэтр? – спросил я.

– Есть хорошие новости, а есть и плохие. С каких начать?

– Давайте уж сразу с плохих.

– В Москве эпидемия гриппа, – он чихнул, – врачи рекомендуют поменьше бывать в людных местах и вообще, сократить общение до минимума. Эта плохая новость.

– Плохая, – согласился я, – еще что-нибудь?

– Лично для вас здесь угроза заболеть минимальна. А вот это – хорошая.

– Единственная?

– Пока – да, но... – тут он едва заметно подмигнул и закашлялся – Надо верить в лучшее.

– Очень хотелось бы.

– Побольше оптимизма, мой друг, – он высморкался, – уже виден свет в конце тоннеля.

– Наверное, это встречная электричка.

– Вы все-таки неисправимый нытик, – весело сказал он, – впрочем, мы отвлеклись. Давайте-ка поговорим о делах наших.

– Скорбных.

– Я бы так не сказал.

– Продолжайте сотрудничать со следствием, – посоветовал он напоследок.

– Непременно, – улыбнулся я. Хорошее настроение, оказывается, передается при общении не хуже, чем грипп. – Кстати, как там мой товарищ?