Обручение, состоявшееся в Мономаховом соборе, они отпраздновали скромно — и стол уже особо накрыть было нечем, да и людей, занятых ежедневным несением службы, нельзя было надолго от дел отрывать. В воеводской избе собралась только семья Шеина, пришли Горчаков, Лаврентий Логачев, несколько наиболее близких воеводе стрельцов и, конечно, Фриц и Санька. Последним, неожиданно для всех, явился Дедюшин. Принес в подарок туесок меда, чем очень всех обрадовал. Стол был беден: хлеб, сушеная рыба, квас да капуста — свои собственные немалые запасы воевода еще месяц назад сдал на общий склад для пропитания осадных людей.

Раз, когда они жили еще в палатах, Евдокия, хлопоча по хозяйству, попросила Григория принести из сушила соли — никого из слуг под рукой не оказалось. Фриц увязался с ним и был поражен обилию сушеной и вяленой рыбы. С потолка свисало с несколько дюжин огромных рыбин — эту семгу так и называли «вислой», беремени-вязанки щук и лещей, пучки вязиги… Стояли раскрытые мешки с пластями — тонкими сушеными кусочками — лещевыми, язевыми, щучьими, стерляжьими. Тут же в кадках были снетки и — отдельно — всякий сущ, мелкая сушеная рыбка.

— Зачем столько рыбы, Григорий? — спросил немец.

— А это еще не все! В леднике должны быть и осетры длинные с Волги, и бочки судачины, лещевины, щучины, семги, черной икры…

— Григорий, я понимаю, вы готовились на случай осады. Но почему вы запасли только рыбу? Я хочу колбасу, я хочу мясо.

— Извини, Фриц, мясоед у нас только пятьдесят один день в году. Но, поверь, как сварит Евдокия кашу с рыбной головизной, ты забудешь всю колбасу Германии.

Теперь о той каше каждый день можно было только мечтать. Правда, и Горчаков сделал царский подарок — притащил полбочонка вина — все, что осталось от его некогда богатого погреба. Хлеб с медом и доброе вино — как-никак, стол все же получился праздничный. Да и по осадному времени лучше всего для любого стола подходило монастырское правило: «Что ти поставят, о том не роптати».

— Ты прости меня, Григорий! — Дедюшин первый подошел к Колдыреву. — Мой грех: как увидал я, что ты со своими людьми к Днепру крадешься, я Бог знает, что возомнил! А что донес на тебя…

— Так и я бы на твоем месте донес… — Григорий испытывал отчаянную неловкость: как бы там ни было, но он увел у Андрея невесту. — Ты все правильно сделал, и молодец, что шум не поднял: не то забегали бы наши с факелами, стрелять начали — тут уж нам нипочем было б в польский табор потихоньку не пройти.

Катерина тоже смутилась, увидав бывшего жениха. Но он так сердечно и просто ее поздравил, так искренне уверял, что желает счастья… Как тут было сердиться!

Фриц по случаю рассказал историю сватовства своего приятеля-офицера где-то в Европе… Григорий переводил:

— Кавалер сей добивался благосклонности своей милой, но она не отвечала ему взаимностью… В конце концов просто перестала его пускать в свой дом… Тогда он раздобыл где-то петарду и взорвал запертые двери… Он ворвался в дом с криком «Город взят!», но увидел… Но увидел, что его суженая стоит у раскрытого люка в пороховой погреб с двумя заряженными пистолетами… с твердым намерением пустить их в ход в случае необходимости… Бедняга ретировался, а потом женился на скромной вдове, которая в конце концов так его затретировала, что он прятался от нее на чердаке. Так поднимем сии кубки за то, дабы те, кто предназначены нам небесами, и на земле разделяли наши склонности!

Отмечали обручение недолго: Михаил спешил совершить обход часовых — в особенно темные, безлунные ночи он всегда делал это сам. Да и Григорию с Фрицем в этот вечер предстояло заступить на стражу.

Друзья шагали к Крылошевским воротам в приподнятом настроении. Фриц радовался за товарища:

— Тебе теперь легче будет воевать, легче переносить все тяготы. Ах, если б я по весне ждал свадьбы, то знаешь, наверное, все время пел бы и танцевал!

— Вы, немцы, сентиментальны.

Гриша глянул на друга поверх поднятого торчком воротника полушубка и подмигнул:

— А что, твою-то свадьбу когда отпразднуем?

— Мою?! — почти возмутился Фриц. — О чем это ты?

— Да как же, о чем? — продолжал веселиться Гриша. — Неужели думаешь, что я слепой? Ты у нас не хворый, пожалуй, здоровее меня будешь, слава Богу, не раненый, не калеченный, а все вокруг лекарки нашей вьешься. Как ты знаешь, amor tussisque non celantur! [90]

Фриц вдруг густо покраснел и пробормотал:

— Да я и не скрываю, вот еще…

Тут Григорий разом стал серьезным. Он остановился и за плечо развернул Майера к себе. Заглянул ему в глаза и сказал негромко:

— А теперь, друг мой Фриц, признавайся. Да как на духу. Я-то тебе верю, но вот поверит ли Лаврентий?

— Не понимаю? — насторожился немец.

— А я объясню, — охотно кивнул Колдырев. — Ты образован, ты знаешь латынь и даже не шибко известные латинские пословицы. Так?

— Да что ты ко мне пристал? — возмутился Фриц. — Ну, знаю. И что?

— А то, что ты во время нашего с тобой знакомства уверял меня, будто ты никакой не студент, а профессиональный военный.

— Ну и что? — повторил Фриц, пряча глаза. — Что, военный не может знать латинские поговорки?!