— А почему те «патриции» в Кельне кричали, что тебе не место в университете и чтобы ты убирался оттуда. Почему?

Фриц глубоко вздохнул и снял руку Григория со своего плеча.

— Какой ты внимательный стал, Григорий… Видно, у Лаврентия учишься… Ну что ты хочешь знать? Что я тебя обманул? Да какой то обман! Отец настоял, чтоб я стал студентом… Он хоть и оружейник, но сам войну люто ненавидит, такой вот парадокс… Ага, я и такое слово знаю. Так вот. И когда меня ранило у шведов, он потребовал с меня клятвы, что я возьмусь за ум и пойду учиться… Ну, я и дал обещание отцу. А только приехал в Кельн, сразу столкнулся с этими «патрициями»… Ну и слово за слово, стишок за стишок… В общем, не сдружились мы. Так что — пришлось снова в солдаты податься. А отец все думает, что я в профессора готовлюсь. Получается, папеньку я того… обманул. Нарушил сыновью клятву. Доволен? Веришь?

Григорий пожал плечами:

— Верю. А что делать. Пошли.

И они снова двинулись к Крылошевским воротам.

— Так и что там со свадьбой-то? — напомнил Григорий о предыдущем разговоре.

— Ты о Наташе?! — Майер сбился с шага и замер. — Что ты, Григорий! Это же просто доверчивая маленькая девочка…

— Не так уж она мала — шестнадцатый год. Бывает, и моложе замуж выдают.

Фриц покраснел, причем явно не от мороза. Они снова пошли по скрипящему снежку.

— Выдают, верно. Но я другого исповедания.

— Правильнее сказать, другой конфессии — слыхал, ученый муж, такое слово? Но ты же христианин. И я давно хотел тебя спросить: что ж не примешь православие, раз за православных воюешь? Не наемник ведь. Можно сказать, сам к нам пришел.

Майер посмотрел на друга очень серьезно, но потом улыбнулся:

— Я об этом думаю. Но пока не решил. Мне всегда казалось, что верующий я так себе… Оказывается, нет, и этот вопрос для меня куда сложнее, чем я мог думать раньше. А Наташа, если уж хочешь знать, мне очень нравится… Только я ее — и пальцем не трогал.

— Не понял, ты на что, брат, намекаешь? — заершился Григорий.

Тут позади послышался скрип снега, и молодые люди обернулись. Слегка запыхавшись, подбирая припорошенный изморозью подол шубы, их догонял Лаврентий.

— Боярин! Григорий Дмитриевич! — Логачев остановился, тем самым вынудив остановиться и обоих друзей, уже почти подошедших к воротам.

— Что такое? — удивился Григорий. — Мы забыли выпить еще по чарочке?

— Не о том дело, — отмахнулся Лаврентий. — Григорий Дмитриевич, дозволь пару слов с тобой поговорить.

Это «дозволь поговорить» почему-то едва не вывело Григория из себя. Надо же, кротости-то сколько! Как будто кто-нибудь в крепости, исключая разве что воеводу, откажет Логачеву в разговоре! Подозревает его в чем-то прыткий сокольничий? Ну, и пускай себе. Однако начать дерзить человеку, который полчаса назад сидел за праздничным столом, поздравляя его с обручением, Гриша тоже не мог.

— Фриц, ты поднимайся на стену один, — попросил Колдырев друга. — Надо отпустить стражников. А я вскоре за тобой. Так об чем разговор-то, Лаврентий Павлиныч? — Григорий с трудом припомнил, как величают Логачева по отчеству.

— Видишь ли, боярин, — видно было, что такое обращение сильно польстило сокольничему. — Видишь ли… Давно хотел спросить у тебя, да до поры не спрашивал… Потому как не до конца тебе доверял.

— А теперь, значит, доверяешь? — сам не зная, почему, Григорий удивился. — После штандарта, так, что ли?

— Да нет! — усмехнулся Лаврентий. — После того как узнал, что вы с Катериной на Красную горку венчаетесь.

Григорий удивился еще больше.

— А при чем здесь Красная горка?

— Да так, ни при чем… Только, видишь ли, у меня на то — особый взгляд. Если человек с девкой честен, едва ли не честен в чем другом. Тут-то легче всего украсть и невиноватым остаться.

Колдырев хмыкнул и пристально глянул на Логачева. Вот, оказывается, как! У беспощадного Лаврентия, к коему, как все говорят, не дай Боже попасть в подвал, у него свое есть понятие о чести и честности. Интересно…

— Красиво говоришь, — сказал Григорий. — Однако, прости, мне все же на стражу заступать надобно. О чем спросить-то хотел?

— Да только лишь о том, куда все же кинжал твой делся? Ну, тот, что у тебя стрельцы отобрали, когда ты, сломя голову, к Смоленску скакал, да тебя наши ребята остановили и к воеводе отвели. Опосля того, как Михайло Борисович приказал тебе тот кинжал вернуть, стрелец вороватый вскорости погиб. Вот я и спрашиваю: вернул он тебе кинжал-то?

Григорий вздохнул:

— Мне бы сразу понять, о чем речь поведешь, Лаврентий Павлиныч. Никак этим самым кинжалом гонца, что к тебе из Москвы прибыл, и закололи?

— Им.

— Понятно. Нет, не возвращал мне его стрелец. Каялся, винился, просил воеводе не доносить, что приказа его не выполнил. Я и не донес.

Глаза Логачева пронзительно блеснули.

— Так куда ж этот сукин сын, не тем будь помянут, дел его, коли тебе не возвращал?

Колдырев развел руками:

— Да кто ж его знает! Клялся, что в тот же день кому-то на торге продал.