Григорий потом не мог вспомнить, как оказался наверху, почти под самой крепостной стеной. Он сидел на снегу и тупо смотрел, как Фриц, стащив покореженный шлем, отирает черной от копоти тряпкой кровь со лба. У него была косая, глубокая ссадина над левой бровью, кровь текла сильно, однако, немец улыбался.

— Редко очень, чтобы драка была такой тесной! — проговорил он. — Из такой мошно было и не выйти.

Там, внизу, Григорию казалось, что давно наступила ночь. Но был день.

Землю покрывал голубой снег. Ни выстрела, ни крика. Ничего.

На другое утро воевода вызвал Григория к себе. Не в воеводскую избу, а в свое «орлиное гнездо», как в народе прозвали площадку на Фроловской башне. Черный двуглавый орел с золотым скипетром и державой, несмотря на все усилия польских канониров с их мортирами, по-прежнему парил над башней.

Михаил, всю ночь не сомкнувший глаз, расхаживал между зубцами, накинув шубу поверх доспехов.

Колдырев ответил глубоким поклоном на кивок воеводы и улыбнулся. Со дня своего обручения с Катериной он теперь все время улыбался. На исхудавшем за эти месяцы лице, в которое въелась пороховая гарь, еще белее казались зубы, и улыбка от этого казалась совсем отчаянной и бесшабашной. Вряд ли сейчас в Посольском приказе признали бы в нем щеголеватого придворного.

— Почто звал, воевода?

Шеин тоже посилился улыбнуться, но ничего у него не вышло.

— Гриша, — голос Михаила был сухим, хриплым, — еще пару дней такой подземной рубки, и крепость некому будет оборонять. Подкопы эти как-то все взорвать надобно.

Григорий кивнул:

— Постараемся, Михайло Борисыч.

— Нет! — Шеин шагнул к Григорию так резко, что тот даже попятился. — Нет, не постарайся, а взорви. Слышишь, Гриша! Как хочешь, а сделай! Бери людей сколько надо. Бери все, что почтешь нужным. Но взорви их! Взорви! У ляхов нынче на рассвете еще семь рот подошло. Немецкие. В каждой по семьсот кнехтов. А у меня ныне всего из старых семьсот ратных людей осталось! Слышишь?

— Да как же не слышать…

Воевода подошел к нему вплотную, взял за плечи, сжал так, что хрустнули ключицы.

— Если сомневаешься в том, что я прав, скажи. Скажи, гнева не будет. Многие, возможно, уж не раз задавались вопросом, не с ума ли я сошел, что держу оборону… Скажи, думал ли ты сам, что, может, и зазря все это, зазря я людей на смерть посылаю?

— Нет, — Григорий твердо смотрел в глаза Михаилу. — Не думал.

— Правда?

— Правда.

Шеин перевел дыхание и, отпустив Колдырева, вновь устало упал на скамью.

— Если ляхи войдут в крепость, — всему, конец! Всему нашему плану, Гриша, конец. Всей мечте моей конец, всей жизни — смысла нет больше, понимаешь?..

Григорий совершенно не понимал, о чем говорит воевода, да, собственно, никогда и не силился его понять. Он просто знал сердцем, что Шеин — прав, и раздумывать, сомневаться, метаться, искать иные, может, более осмысленные пути и решения почитал делом не просто ненужным, но и бесчестным, недостойным русского дворянина.

— А так мы их держим. Понимаешь, держим, Гриша, за самое такое место! И пока держим, все еще может обернуться по-нашему. И обернется, верь! Понял ли, Григорий Дмитрич?

— Так чего ж тут не понять, Михайло Борисыч? — Колдырев снова улыбнулся. — Сделаем, будь покоен.

Воевода кинул взгляд на безмятежную белизну, простиравшуюся под башней и вокруг стен. Эх, если б можно было поверить этой безмятежности!

— Фриц-то твой как? — спросил он, помолчав несколько мгновений. — Живой ли?

— Да куда ж он денется. Со мной был там. И со мной из-под земли вышел.

— Слава Богу! Держись за него. Он немец опытный — если что, подскажет, как лучше все обделать.

— Возьму. Только…

— Что?

— Можно я от твоего имени Сане дам какое-нибудь поручение в крепости? На стене, либо еще где-то?

Михаил кивнул:

— Не хочешь, чтоб за тобой увязался?

И вновь на чумазом лице Колдырева сверкнули белые, как снег, зубы.

— Так ведь опасное дело — если мы те ходы взрывать будем. Может статься, и не все выйдут-то оттуда, воевода!

Эти слова вывели Шеина из суровой задумчивости. Он вдруг встряхнулся, вновь поднялся на ноги, но теперь ни в его лице, ни в его движениях не было заметно и следа былой усталости.

— Ты что это мне говоришь, а? — вскинулся он. — Ты людей-то сбереги. Ты что — может, и сам собираешься погибнуть в этих крысиных норах?! А кому я в жены дочь брата своего родного отдаю? С кем она на Пасху под венец пойдет?! Я те дам!

— Как прикажешь, воевода! — очень серьезно ответил Григорий. — Прикажешь всем живым остаться — все и останемся… А Саню все же дозволь твоим приказом здесь оставить.

— Сам прикажи. Или он тебя не послушает?

— Обычно слушает. А тут… Смекалистый больно.