— Варюша, ты в уме? Что на тебя нашло?!

— Ты убил ее! — закричала женщина, казалось, пытаясь вдавиться спиной в бревенчатую стену. — Ты убил Катю! Я знаю — ты!

Андрей, побледнев, отшатнулся:

— Варвара, опомнись! Что ты там нагадала своей ворожбой?! Откуда такое вообще могла взять?!

— Я не гадала! Сейчас не гадала… Когда то еще случилось, год назад, да, и ты сам помнишь, что вышло… Но я тогда не поняла, не до того стало. А теперь знаю безо всякой ворожбы: не примирился ты, что не тебе Катерина досталась, вот и убил ее!

Он собрался с духом и шагнул к своей любовнице. Надо было б смотреть в лицо, но глаза невольно опускались к окутанному паром ковшику. Ведь и рука не дрожит! А ну, как и в самом деле кипятком окатит?!

— Варенька, остынь, ты не в себе, — он старался говорить твердо, но голос против воли задрожал. — Как ты можешь думать такое, как ты можешь такое говорить?! Все же знают: в воеводу это стреляли, пока он на людях без доспеха да без шлема был. Только издали до Шеина добраться можно, близко ляшскому убийце было не подойти: завсегда кольцо вокруг держат соколята логачевские. А тут такой день, такой праздник, вот и вышел он к народу в кафтане… Варвара, да я ж сам все видел! Если б Катя тогда на лестнице с нечая не оступилась, пуля б точно в сердце Шеину легла.

Андрей не мог понять по лицу Варвары, дошли ли до нее его слова. И продолжил:

— Да ты ведь знаешь, что я любил Катю больше жизни моей, больше всего, что имел! Если душа и впрямь бессмертна, так отдал бы я это бессмертие только за то, чтобы обнять любимую, чтоб быть с нею. А ты думаешь, что у меня хватило б сил на нее руку поднять?!

Варвара молчала. Но когда Андрей ступил к ней, вновь подняла выше ковшик и выдохнула:

— Еще единый шаг сделаешь, видит Бог, обварю.

— Хорошо, — он едва не разрыдался от обиды и тоски, но вновь справился с собою. — Хорошо, коли хочешь, я уйду. Мне ныне все едино. А захочется ласки бабьей, так в Смоленске вдов, что крестов на кладбище. Я-то думал: ты понимаешь меня, думал, что утешишь, боль уймешь. Что ж, раз нет, так нет. Видно и ты меня разлюбила… Один я остался… Прости меня за все, — Андрей развернулся.

Варина рука дрогнула, и кипяток пролился на струганный пол. Может, попал и на ноги, может, и обжег ее, но у Вари даже стона не вырвалось — умеет ведь терпеть!

Она отшвырнула ковш, повернулась, шагнула к красному углу и сняла висевшее над божницей распятие.

— Знаю, Андреюшко, что в Бога ты не веруешь. Но и те, кто не веруют, страх-то Божий знают! Целуй крест, клянись, что не ты убивец, что не на тебе кровь Катина!

Дедюшин медленно подошел, взял распятие, глядя на него, сотворил крестное знамение.

— Клянусь: я не стрелял в Катерину! И не мог стрелять, потому что любил ее и люблю по сию пору всей душою! На том целую крест, и пускай он меня убьет, если я лгу!

Он прижал к губам распятие. Потом вновь протянул Варваре:

— На место повесь.

Стрельчиха смотрела на него, тяжело дыша, пытаясь успокоиться. Наконец, ее вскинутые к пылающему лицу руки бессильно опустились. Она дошла до своей лежанки, села на край, отвернулась.

— Коли так, почто ж все не приходил?

Он вдруг рассмеялся и от того застыл, потрясенный. Ему казалось, что он уж не сможет смеяться никогда. Ан, нет же — смех тот шел не из сердца, но боль почему-то облегчил.

«Вот оно — лекарство! — подумал Андрей с горечью. — Так просто… Смейся, улыбайся, просто живи! Кругом война, осада, смерть. Поляки, чую, не отступятся, пока хоть кто-то жив. А мне смешно отчего-то… Кати нет, а мне смешно. Может, так жить и надобно: вынуть из сердца боль, как иглу из тряпки: не было ничего. Смейся, живи и надейся…»

Дедюшин подошел, сел рядом с Варварой, обнял ее. Она, не сопротивляясь, позволила развязать на ее груди платок, спустить с плеч лямки сарафана, тонкую ткань сорочки. Уступая его натиску, опрокинулась на постель, обвила его шею руками, уткнувшись лбом в грудь.

Он ждал, что ее сильные ноги, как обычно, сожмут ему бедра, что она всей плотью рванется навстречу ему. Но этого не произошло. Варя отдалась на этот раз безвольно и равнодушно, как делали, бывало, продажные девки, которым казалось, что им мало заплатили. Ему даже почудилось, будто ее тело, всегда такое горячее и жадное, на этот раз совершенно холодно.

— Что с тобой? — прошептал Андрей, приходя от этого в неистовство, какого никогда не испытывал прежде, хотя близость с этой женщиной всегда воспламеняла его. Но это было уже не то пламя. Чем мягче и податливей становилась она в его объятиях, тем сильнее ему хотелось, чтобы она была прежней, чтобы любила его так, как раньше.

И вдруг обожгла еще одна мысль, от которой сделалось совсем мерзко:

«А ведь добейся я Катерины, она б со мной была вот такая! Покорялась бы, но не любила».

— Значит, ты не стрелял? — Варины громадные глаза отражали бледное лицо любовника и словно смеялись. — Не стрелял, да?

— Я поклялся…

— Верно. Ты поклялся. А кто стрелял, знаешь?

В душе Андрея вдруг поднялось глухое бешенство. Она что же, все равно не верит ему?! После того, как он, уступив ее глупым предрассудкам, облобызал холодную медяшку? Да как она вообще смеет?..