Оборонщики все думали, как завалить камнями и землей два центральных самых глубоких тоннеля, как обрушить их своды без взрыва… Но в конце концов, пришедшая утром на смену стража увидела, что тоннелей больше нет. За одну ночь открывшийся плывун заполнил доверху взвесью песка плод многомесячных усилий сотен строителей-солдат, место жестоких схваток русских с поляками.

Теперь, когда битвы во мраке прекратились, Григорий с Фрицем и Санькой отправлялись в дальние разъезды. Добирались и до Вязьмы! Их необыкновенная тройка — «боярин с прутиком», Фрис, ну а Санька так и есть Санька — уже была известна почти каждому в крепости — и даже знаменита. И ждали их возвращения как никаких других вылазных людей. Воевода Шеин доверил им встречать царских гонцов, и именно наша тройка доставляла вести в Смоленск — и радостные, и горестные.

Трудно было выбраться за стены, еще труднее было вернуться. Но связь с Москвой нужна была смолянам, как хлеб.

Крепость ликовала, когда узнала, что снята осада с Троицы.

А потом гонец из Москвы привез другую радостную весть — Скопин снял осаду и со столицы. О том, что в этом принимали участие отряды Шереметева, в грамоте не было ни слова. А вот славословий в адрес молодого полководца, чьи проигранные сражения — что тоже бывало — сразу забылись, а победы провозглашались шумно и помпезно, царская грамота содержала немало. Имя Скопина на протяжении недель гремело и в крепости. Одно было жаль — в Москву он вошел только в марте, и теперь до самого конца весенней распутицы — то бишь до после Пасхи — помощи от Спасителя России, как его ныне уже величали повсеместно, ждать не приходилось.

Ясным весенним днем друзья поджидали гонца в условленной рощице, откуда хорошо просматривалась Смоленская дорога. Это только так называлось — гонец, а на самом деле послания из Москвы доставлял небольшой, но хорошо вооруженный отряд, способный отбиться от равных по силе вражеских частей и легко уйти от более крупных. Смоляне присоединялись к отряду или забирали царский свиток и дальше везли его самостоятельно — смотря по обстановке. Но в этот раз все с самого начала пошло криво.

Солнце припекало, в голубом небе кувыркались со своей бесконечной песенкой жаворонки, молодая трава просто светилась изумрудным светом. Тут с востока послышались выстрелы. Из леса показался один-единственный всадник в русской одежде, который гнал коня галопом. А почти сразу за ним — поляки.

Друзья пустились на перехват. Свежие кони позволили им оказаться между гонцом и гусарами. Наши резко осадили коней, поспешно прицелились, и дали залп по преследователям, тут же выхватили запасные пистоли и дали второй залп. Те замешкались, доставая карабины… один из поляков рухнул наземь, тут же придавленный раненым конем.

Тройка легко догнала гонца, и он успел крикнуть скорбную весть, прежде чем их тут же накрыл град пуль. Прицельно стрелять с такого расстояния была невозможно, но, видно проклятье преследовало этот московский наряд. Шальной выстрел не просто сразил царского посланника наповал, а с какой-то дьявольской силой выбил его из седла. Фриц резво прыгнул с коня, поспешно обшарил вещи убитого — ничего. Махнул друзьям рукой — скачите! — и сам вскочил в седло.

Они уходили знакомым распадком.

Гонец успел выкрикнуть всего три слова: «Спаситель… Скопин… скончался!»

— Жили-были три богатыря, старший, младший и середний. Охраняли землю русскую. Старший богатырь — на юге, младший богатырь — на севере, а середний — на западе. Тут прознали богатыри, что вражья сила осадила стольный град Москву. И пошли они столицу от врагов освобождать… Младший, Мишенька, — с севера, старший — с юга. А середний никуда не пошел — ибо не мог. Держал он нового злого ворога, что с запада нагрянул… за самое такое место держал… за сердце его злое!

— Как мы, папа? — спросил старший сын, завозившись на лежанке.

— Да, как мы. Встал середний богатырь на пути у неприятеля — не пущает! В него стрелы мечут и ядра каленые, а он стоит как утес. Меньшой же со старшим богатыри много славных битв приняли и освободили стольный град Москву. Сели они с царем за честен пир, за пированьице… Победу спраздновать да силы подкрепить, чтоб идти на подмогу третьему богатырю. Да только была измена в Москве, и младшего богатыря, Мишеньку, на том пиру да отравили… И склонилася его головушка…

Отец замолчал.

Сыновья в темноте переживали ужасную кончину молодого витязя. Потом старший снова не выдержал:

— А дальше, дальше-то что было?

Отец не отвечал. Через какое-то время раздался его храп. Пришла Евдокия, уложила и укрыла пьяного мужа.

Григорий с Фрицем и Санькой сидели на стене, уминая выданную кашеваром овсяную похлебку. Деревянные миски стояли у друзей на коленях, и они не спеша, со степенностью, которой за эти месяцы научились у мужиков, поглощали белесую жижу, казавшуюся удивительно вкусной. Вкушать надобно медленно, подолгу держа и перекатывая во рту ароматную кашицу — не то пища не насытит, и вскоре вновь будешь голоден, это друзья давно усвоили.

— Слышь, Фриц! — Григорий обращался к другу по-русски, дабы понять их разговор мог и Санька. — Вот ты уж сколько здесь с нами? Почитай, скоро год будет. Во всем стал как мы. Почему ж до сих пор нашей веры не принял? Али не нравится?

Он спросил шутливым тоном, однако его глаза, особенно голубые на фоне темного лица, покрытого ранним загаром и уже почти несмываемой пороховой пылью, были серьезны.

Фриц старательно облизнул ложку, вновь окунул в похлебку и пожал плечами:

— Я про этот думаль, Гриша. Нет, мне нравится. Карашо! Я будет православний.