— Ваше величество, вам необходимо лечь спать!

— Да? А что от этого изменится? А? Если д… даже во сне я возьму и сожгу эту крепость, наутро она снова бу… будет здесь…

…Наутро в крепости четыре дюжины смолян, подростков и стариков выстроились рядами, друг против друга. У каждого была пищаль, на боку сабля, а у четверых старших, которые покрепче, — даже бердыши.

Посредине стоял Фриц, тоже держа пищаль и с необычайной ловкостью демонстрируя, как следует ее заряжать, как стрелять, как, в случае надобности, орудовать ею вместо дубины. Немного в стороне красовались шесть установленных вертикально бревен с приколоченными к ним голубыми польскими жупанами.

— Айн, цвай, веселее заряшай! — Фриц напевал на мотив своей любимой «Лили-Марлен», но иногда путался, поглощенный своим занятием, а заодно и наблюдением за тем, как справляются с его заданием ученики.

— Драй, фир! Громыхнем на весь мир! — ответил разноголосый хор в основном мальчишеских голосов. Старики тренировались молча…

И звучал залп, не всегда стройный, в основном — вразнобой, после чего «учитель» преувеличенно-грозно восклицал:

— Ахтунг! Што это за такой зальп?! Это есть трах-тарарах кто куда! И половина чельовек опять промазаль! Заряшай!

Фриц проводил учения отныне каждый день. Отряд из сорока восьми смолян ему удалось набрать достаточно легко. Желающих выучиться ратному делу оказалось куда больше, но пришлось браковать: слишком истощены, от цинги стали плохо видеть, либо просто еще малы или уже чересчур стары. Но те, кто прошел отбор, усваивали науку быстро, даром что командир деланно сердился на них.

На учения приходили поглазеть и бабы с малыми ребятами, которым Маейр строго наказывал стоять только в безопасном месте — кто знает, а ну, как шарахнет кто-нибудь из стрелков и вовсе в сторону — пищаль-то тяжелая! Прозвали Фрицево войско «айнцвайками», и тем это ужасно понравилось.

— Айн, цвай, смельей шагай!

— Драй, фир, не боись мортир! — отзывались задорно «айнцвайки».

Фриц смотрел на них и думал, как хорошо было б подкормить и одеть потеплее этих отважных смолян! Никакой король был бы им не страшен. Но править в крепости этой зимой будут два короля: голод и холод. Майер сознавал это и готов был вынести эту зиму, как и предыдущую… Вынесут ли они?

— Айн, цвай, тошней стрельяй!

И в ответ, уже во все голоса, потому что деды присоединились к подросткам, раздалось:

— Драй, фир! Фрис — командир!

— Без лести, господа! Кто это держать пищаль, как девочка за талий? Так не будешь правильно бить! Еще раз и все вместе: стрельяем, потом взять наперевес и один марш на другой — в атака марш! Только, штоб никто никого не ударяль по правда! Айн, цвай, драй!

Учения закончились. Майер старался не заниматься с «айнцвайками» больше часа, от силы — полутора, чтобы они не выбивались из сил. И сумел добыть распоряжение воеводы после каждого занятия кормить всех болтушкой, как караульных на стенах или возле пороховых погребов.

Когда ученики чинно уселись вокруг разложенного с краю плаца костерка (на это тоже было получено особое дозволение, с дровами становилось совсем туго), Фриц взял свою миску с похлебкой и, прикрыв шапкой, поспешил прочь.

— Куда ж ты, Фрис Франсович! — сказал вдогонку один из стариков. — Здесь бы и покушал. У огня-то лучше.

— Да не будет он есть! — пихнул того в бок другой ученик, пожилой, худой, как доска. — К Наташке пошел, костоправке. Ей снесет. И наврет, что уж поел. Любовь…

Фриц действительно спешил к Наташе. Он был благодарен Богу за эту, как он считал, лишнюю миску болтушки. Она давала ему возможность видеться с девушкой почти каждый день.

Жилище у Наташи было маленькое и теплое. Хозяин хлева, доставшегося костоправке после переселения из посада, еще в мирное время сложил там печурку. А дрова у нее были всегда. Через Наташины руки прошли многие осадные люди и теперь старались отблагодарить кто чем мог. Подобранные два-три сломанных древка, обломки осадных лестниц, охапка соломы… Фриц тоже всегда что-нибудь приносил.

Но в этот день дверь Наташиной хатки была подперта батожком. Такое уже случалось: значит, она была у кого-то из раненых. Майер вздохнул. Будь он в этот вечер свободен, можно было остаться и подождать, так ведь нет — вскоре надо быть на стене…

Он уже повернулся, собираясь уходить, как вдруг за его спиной заскрипел снег.

— Фрицушка! — прозвенел девичий голос.

— Наташа!

Она с разбега едва не налетела на него, и он испуганно поднял кверху руку с миской.

— Ай! Vorsichtig! [107]