— Виноват только я! — отрезал Лаврентий. — Не надо было и тебе про гонца тогда говорить, вообще молчать надо было, вот и не услыхал бы никто.

И вдруг Шеин вздрогнул, пораженный новой мыслью:

— Лавруша! Но если Клим Сошников — такой меткий стрелок, чего же он Катерину, дочь брата моего, убил? Чего ж он в меня-то не попал? Ведь чай не белке в глаз стрелять-то было?

Лаврентий нахмурился:

— Чего ты Господа-то гневишь, воевода? Он знает, что делает. Ты Ему здесь пока нужен.

Михаил овладел собой.

— Где теперь Климка? Послал за ним?

— Само собою. Он на стене был, возле Фроловской башни. Надо думать, вот-вот приведут. И уж он мне тогда все расскажет… Странно только одно. Не похож Клим Сошников на расчетливого ловкача. Не он с Сигизмундом сговорился. Думаю, просто нанят кем-то.

— А кем, ты от него узнаешь, верно? — голос Михаила выдал нетерпение.

— Да уж, будь покоен, узнаю. Я про него все от его рождения до вечера узнаю…

— Лаврентий!

В дверях показалось и тотчас исчезло лицо одного из младших сокольничих, ныне подручного Логачева.

— Прости, воевода!

Лаврушка исчез было за дверью, но его остановил окрик Шеина:

— Стой! При мне пускай доложит.

— Войди, Архипка! — не без досады возвысил голос Логачев. — Ну, что там?

Вошедший сперва испуганно поклонился воеводе, потом с тем же испугом воззрился на старшего сокольничего:

— Мы… Слышь, Лаврентий Павлиныч: Клим-то, Сошников, со стены упал!

Вот тут выдержка изменила невозмутимому Лаврентию. Он вихрем налетел на своего подручного, вцепился ему в ворот, встряхнул с такой силой, словно собирался оторвать от пола.

— Как?! Как это упал?! Сбросили? Кто?!

— Да… не видал никто! — выдохнул парень. — Караульных мало стало — далеко друг от друга стоят. Говорят, вот, вроде был — как вдруг нету. Поглядели, а он внизу валяется.

— Мертвый?

— А то как еще? Там высота-то… Мужики подумали, от голода у него голова закружилась.

Накат за накатом. Порой казалось, что никого из защитников крепости уже нет в живых — каждый чувствовал себя последним, единственным среди ада, что обрушился на город. Казалось, больше не остается сил нанести последний удар, последний раз выстрелить.

Но силы откуда-то брались. Запасы пороха в крепости были неистощимы — их готовили на долгие годы вперед для большой войны с Польшей. Хватало и оружия. С пулями было хуже — их отливать просто не успевали.

Когда враги откатывались назад, Санька соскальзывал по веревке вниз и бросался к простертым в грязи телам. Ловко отстегивал ремень берендейки — сумки для пуль и пороха. Потом, лежа, вновь застегивал пряжку, перекидывал ремень через плечо и полз дальше… И возвращался в крепость, увешанный этими берендейками с головы до ног.

Так повторялось изо дня в день, и Санька понял, что поляки уже приметили его, вероятно, стали за ним охотиться.

— Верно про него сказывают — заговоренный! — не раз слыхал он на стене и уже устал отрекаться: не может быть православный человек заговоренным, не бесы же ему помогают!

Среди пушкарей и затинщиков, с которыми он был на стене год назад, каждый изранен. Случалось, Санька не мог узнать мужика, который его окликал: волосы сгорели, лицо обожжено, руки перемотаны. Многие погибли, хотя пушкарей берегли, защищали: их-то уж точно заменить сложней всего. Но у Саньки по-прежнему не было ни одной царапины — если не считать того дурного удара кистенем у стогов.

Ему нравилось, как к ранениям относится Фриц — именно как к царапинам. Один раз его руку зацепила пуля, но немец даже не счел нужным перевязывать рану: слизнул кровь, сплюнул, достал из сумки какие-то зеленые листки, видно, собранные Наташей, прилепил их к вершковому порезу, — а там и само затянулось. В другой раз ногу задело саблей. Майер, не раздумывая, стер кровь и грязь чистой мокрой тряпицей, тут же сам раскалил кончик кинжала, прижег рану, поорал немного на своем, германском, — и забыл о ней. К счастью, серьезные ранения его миновали.