И еще не стал рассказывать Санька, что показалось ему, будто видел он солдат в такой же дивной одеже еще до осады — в том страшном сне в лесной келье инока Савватия.

— Ну зачем ты с камрадом Алексом так, — устало укорил товарища Фриц, когда они остались наедине.

— Ну а что? Почудилось, знамо дело. Тяжко малому. Взрослые-то себя не помнят.

Майер с сомнением покачал головой.

— Но со стены-то видели венгерский разъезд и тоже говорили, что их будто огнем смело.

— Только никакого ангела с пистолем, пули мечущим, никто не видел!

Однако Фрица трудно было переупрямить. Немец вскочил и зашагал из угла в угол.

— Со стены можно было многого не увидеть, там все время — пыль, осколки, дым пороховой. Да и поверить в такие видения нелегко. Может, кто заметил, да боится признаться.

— Фриц! — Колдырев отложил шпагу и удивленно воззрился на товарища. — Да ты сам не в уме!

— Я-то как раз в уме, — очень серьезно сказал Фриц. — И я — потомок оружейников в седьмом поколении. Оружие, Гриша, — средство убийства себе подобных. А значит, в его совершенствовании человек никогда не остановится. Мало ли, какие виды оружия будут еще изобретены, чтоб чаще стрелять… Вот пушки пытаются делать многоствольные, в России они сороками называются, потому что трещат… Но с ними больше возни, чем от них толку. А, может быть, такие пистоли, про которое Алекс говорил, уже есть у кого-то?

— И эти «кто-то» возникают из-под земли, чтобы свалить венгерцев, и уходят под землю, едва закончив?

Майер и сам понимал, что рассказ Алекса похож на морок или выдумку… но чувствовал: тут что-то другое… Одно Фриц знал твердо — на войне чего только не бывает.

И вскоре неожиданно получил тому подтверждение.

Приступ длился весь день и был очень жестоким — враги напирали, ломились в боковые ворота, где их сметали пушечные залпы, но не отступали. С нечеловеческим упрямством поляки снова и снова лезли на стену. Лишь к сумеркам штурм все-таки захлебнулся, и Санька, как всегда, отправился за своей добычей.

— Я будет ждать возле ворота, — сказал Фриц.

Прошло около получаса, как вдруг за воротами раздались торжествующие крики.

— Вот он, вот он! Попался! — кричал кто-то по-польски.

— А ну-ка выпусти меня! — крикнул Фриц караульному.

Как назло, засов заклинило, и когда немец выскочил наружу, его едва не сшиб с ног Санька. Следом бежали двое поляков, и Майер не сразу понял, что не мальчика они ловят. Они вообще никого не ловили: лица поляков были искажены ужасом, словно за ними гонится сам черт.

— Хальт! — Фриц прыгнул им наперерез, и свалил алебардой первого.

Это было просто — враги совершенно ничего не соображали и, казалось, не видели куда бегут, на кого. Второй, сам посмотрев на Майера совиными глазами, резко развернулся и бросился прочь. Фриц тревожно огляделся. Никого. Только трупы…

— Снова ангел явился! — выдохнул Санька, когда Фриц подошел к нему и помог освободиться от перевязей-берендеек. — Совсем не человек… На нем одежа была вся в пятнах… Но не грязная, а пятна нарисованные… серые с черным, будто бы. А на голове — шелом. Только круглый и весь прозрачный. Как стекло! И штука такая на лбу…

— Пентаграмма?

— Нет! Вот такая штука, — он показал пальцами прямоугольник. — В три полоски: черная, золотая и белая. А еще — орел двуглавый.

— О, это есть карашо, что орель с две голёвы! — немного одурело сказал Майер. — Зольдат с орель есть наш зольдат. У него тоже быль пистоль с дырка?

— Нет! В том-то и дело… Пистоль большой, и весь — серебряный. И из этого пистоля вроде как свет зеленоватый пошел. Тонкий-тонкой такой лучик, как соломинка. Но яркий! И тот лучик ляхам руки-ноги отрубать начал… Они меня с испугу-то и выпустили!

— А зольдат потом под земель ушел?

— Нет, он на небо улетел!

Фриц в тот же день рассказал эту историю Григорию, и когда тот выразительно глянул на друга, подтверждая прежнюю мысль о том, что у Сани явно нелады с головой, немец сел на свою лежанку, преспокойно развязал принесенный с собой мешок и вывалил на пол отсеченную руку.

— Прости, Григорий за такое варварство. Но только сможешь ли ты объяснить, что это такое?

Колдырев посмотрел, и его мертвенно опустошенное лицо осветилось любопытством.