Только в проклятом Смоленске, стоявшем, хуже, чем кость в горле, поперек всех величественных планов короля.

— Тут этот немецкий полковник что-то говорил, да с таким жаром, — негромко обратился король к человеку из своей свиты, подозвав его незаметным жестом. — Даже обидно, что я пребывал в своих мыслях и совершенно его не слушал. О чем он? Почему ушел?

— Ничего существенного, ваша милость.

— Вы считаете? А ты, Збышек, тоже так думаешь?

Адъютант только пожал плечами. Мол, дело выеденного яйца не стоит.

— Но с таким жаром… даже странно для немца, — продолжал, как бы сам с собой, рассуждать король. — Таких людей надо беречь. Было бы бесконечно обидно, если бы случайная пуля… или, лучше, арбалетная стрела… Такая стрела еще как-то смешно называется?

— Болт, ваша милость, — подсказал вполголоса тот, подозванный Сигизмундом, человек из свиты. — Болт.

— Спасибо, постараюсь на этот раз запомнить. Так вот, было бы обидно, если бы арбалетный болт сразу после падения крепости оборвал жизнь этого горячего немецкого парня. Было бы очень жаль.

— Да, бесконечно. Но, словно предвидя эту печальную возможность, полковник везде ходит в окружении самых верных ему людей. Мне кажется, они готовы отдать за него жизнь.

— Жизнь на этой войне можно отдавать только за своего короля. То есть за меня. Не стоит об этом забывать. Я ведь говорю только о несчастной случайности, упаси Господь. И только после взятия Смоленска.

Инок, нежданно объявившийся в осажденной крепости, обосновался там, где теперь почти уж никто и не жил: в одной из землянок, вырытых возле Крылошевских ворот. Их прежним хозяевам, крестьянам и посадской голытьбе, нашлось теперь место в сараях, амбарах, банях — эти «хоромы» тоже потеряли жильцов. В землянке Савватия был, по крайней мере, очажок. Такие в прошлую зиму сооружали обитатели «Крылошевской украины», пользуясь выбитыми из стены кирпичами.

Смоляне, мигом узнав, кто пришел в крепость, помогали иноку. Санька тоже вначале пытался с ним делиться, но тот отказался брать и еду, и дрова:

— Сам видишь, дают мне, что потребно. А и так все свое пополам делишь, отрок.

Санька вспыхнул, хоть лицо его и было теперь белее стираного холста. Да, он по-прежнему не оставлял своими заботами Варвару… но как отец Савватий успел про это узнать?..

Несколько раз они подолгу беседовали: крестьянский паренек, некогда пригретый и воспитанный бывшим смоленским воеводой, и когдатошний друг покойного Дмитрия Станиславовича Колдырева, бесстрашный воин, а теперь — усердный молитвенник, вдохновитель и недавний предводитель грозных лесных шишей.

— Выслушай, отче, — сказал однажды Санька. — А у меня ж и впрямь за всю войну ни раны, ни царапины даже… Раз досталось, но то от своих. Меня так заговоренным и называют. А ты сказывал, что заговаривать нельзя: грех.

— Конечно, грех, — кивнул на это инок. — Православные люди не колдуют — от лукавого это. Я просто молился за тебя, потому как было мне явлено, что судьба твоя — особая.

— Какая ж такая особая, отче Савватий? Я, конечно, лазутчик, а не мужик простой, что только землю копать да ядра носить может. Мне воевода доверяет. Но другой судьбы, чем у жителей Смоленска… того же мужика с деревянной лопатой, мне не надо.

Старик загадочно улыбался в белую бороду, опустив на плечо парнишки свою худую, но по-прежнему сильную руку.

— Вот ты спрашивал, откуда в Литве татары… — Об этом Санька действительно как-то спросил Григория, а тот не знал. К Савватию он с таким вопросом не обращался. — Бывали на Руси времена пострашнее нынешних. Четыреста лет назад ее, Руси-то, уж и не осталось совсем. Татары прошли. Города сожгли, князей убили, страну опустошили. Так до самой Литвы дошли — там часть и осела. Еще у них свое княжество было под Литвой — Джаголдай, [111] но это уж много-много позднее, как татары силу растеряли. А тогда, четыреста лет назад, разорвалось ожерелье. Часть русских земель, что на востоке и юге, осталась под татарами, а часть, что на западе, отложилась к Литве. И тогда та страна стала называться — Русско-литовское Великое княжество…

— Это что же, у нас с вражинами, литовскими людьми, одно государство было?

— He были они тогда нам врагами. И еще станут друзьями. Войдут в состав нашей державы братья литовцы… А тогда, в прежние времена, воинственные литвины поклонялись священным ужам и жили на болотах. Но как с русскими объединились, так православие приняли и души свои спасли, писать и читать научились, по-русски стали говорить.

— Как же так, отче, получается? Там, за стеной, — русские?!

— Может, и русские есть. Самые знатные люди Литвы — они ведь наши князья были и потом, как Литва с Польшей слились, православными оставались. И по-русски говорили.

А русский — он, запомни, вьюнош Александр, не по крови, а по вере. По вере русский определяется, да по языку. Сколько кровей-то у нас понамешано! И Гедиминовичи, и Годуновы, и Черкасские… И Романовы тож — из пруссов пошли. А про русского великого князя всея Руси Симеона Бекбулатовича не слыхал ли ты? Не слыхал? А правил он почти год, когда государь Иоанн Васильевич Грозный его заместо себя поставил. Русский тот Бекбулатович? Конечно. И при этом Чингизид — потомок самого Чингиза — Великого монгольского хана. А поляки-то, Александр, нам что, не братья разве?