Но тотчас Фриц мысленно посмеялся над собой. Размечтался, как использовать клад, который еще неизвестно, существует ли. Равно, как и измена Лаврентия Логачева… Что-то больно сомнительны Гришкины домыслы. Накрутил себя Григорий. Смутно ныне у него на душе. Так хочет найти предателя, найти убийцу Катерины, что готов любого заподозрить.

— Ну пошли, — сказал Григорий. — Там разберемся.

— Погоди-ка… — остановив друга прикосновением руки, Майер наклонился к его уху. — Если у тебя подозрения на то, что Лаврентий нарочно послал нас в веселые шатры, что там нас ждет ловушка, то стоит ли вообще туда лезть? Может, лучше изловить кого из караульных да узнать, где живет наш инженер?

Колдырев молчал.

— Послушай, Гриша, — снова зашипел Фриц. — А может, мы самого Сигизмунда изловим да к воеводе доставим, а? Я его в лицо хорошо знаю. Чего размениваться-то?

Колдырев видел лицо друга таким же белым пятном среди тьмы и в первый момент уставился на Фрица в полном изумлении. Потом до него дошло, и случилось то, чего так долго добивался Фриц: Григорий вполголоса хохотнул, прикрыв рот рукой.

— Да пошел ты! Я же едва не поверил…

— Вы об чем там по-германски шепчетесь? — вклинился между ними Санька.

Он заметил, что Гриша едва не расхохотался, и готов был запеть от радости. Ай да Фриц Францевич, в крещении Фирс Федорович!

— Нет, Гриша, не мог Лаврентий быть крыса, — сказал между тем Фриц. — И засада в плохой шатер сделать не мог.

— Это почему это?

— Когда был последний штурм и пушки разрушивать стена, Сигизмунд не зналь про земляной укреплений за стена, валь. Внутри крепости который. Правда?

— Ну.

— Вот! Значит, самый вашный военный тайна ему никто не сообщаль. После Климки измена в крепость больше нет. Нету!

Григорию стало неловко, что он не заметил такого очевидного, лежащего на поверхности обстоятельства. И просто чтобы как-то прикрыть свою ошибку, он без всякого воодушевления сказал:

— Ну, может, у предателя был свой подземный ход, а потом при взрывах его завалило…

И добавил:

— Тогда мы идем к девкам!

Как и рассчитывал Григорий, внутри веселого шатра держался полумрак. Свет давали жаровни с углями и люстра, половина свечек на которой в этот поздний час прогорела. Внутри шатра, как оказалось, располагался обычный сруб, на бревнах которого висели зеркала и картины. Эти портреты, несмотря на освещение, он сразу узнал. Вон та красавица и полтора года назад была одета только в коралловое ожерелье…

Белую накидку он оставил у друзей, которые залегли напротив. Одежда не должна была его выдать — он с первых дней в осаде носил то, что ему казалось удобнее: камзол немецкий, штаны польские, рубаху русскую. А шапку он даже не стал совать за пазуху: давно заметил, что по зиме иноземцы обзавелись местными треухами. Проскользнув внутрь, Григорий сел рядом со входом — прямо на пол, по-походному, как и многие здесь. Было жарко.

В общем пьяном гомоне выделялся страстный монолог, звучавший совсем рядом.

— Ведь ты меня только послушай, Кшиштоф! Ведь я как думал, как? Наша Вера, наша общая Вера — это Вера добра! И нужно только, чтобы русские услышали наше искреннее слово, приняли протянутую руку! Разве непонятно было, что ортодоксальная церковь неспособна остановить этот перманентный русский рокош? Эту смуту, всех этих бесконечных самозванцев, псевдо-Дмитриев, квази-Федоров, лже-Ивашек и царевичей Лаврентиев? Разве было непонятно?!

— Понятно, святой отец, — согласился собеседник вещавшего и увесисто рыгнул. Григорий не мог удержаться и глянул на оратора. Это был польский священник. Щеки его заросли щетиной, тонзуру тоже покрывал пушок. Он полулежал, привалившись к бревнам стены.

— Что мы имеем, Кшпштоф, сегодня, что имеем, что? Каковы наши результаты, наши успехи? За все эти мрачные месяцы я привел к свету истинной веры одну деревенскую дурочку, которую к тому же почти сразу изнасиловали венгерские солдаты. От русских ядер и пуль погибли тысячи лучших молодых католиков Европы. А там, за Стеной, умерли от голода и холода, наверное, еще тысячи христиан. Пусть, как мы считаем, неправильных. Неправильных женщин и детей. Что же теперь делать, скажи мне, Кшиштоф, что?

— Выпить, отец Януарий! Давай-ка лучше выпьем!

Тут Григорий вдруг почувствовал, что его обхватили сзади за шею.

— Здравствуй, русский!

Заслушался попа, а? Как попался!!! Как кур в ощип…

Прикосновение, впрочем, было мягким, а голос — женским. И тихим.

— Русский, руку-то со шпаги убери. Еще последний глаз мне выколешь. Я не сделаю тебе зла.

Григорий осторожно, не делая резких движений, задвинул клинок в ножны. Впрочем, лица он еще не видел.

— Не оборачивайся! — вскрикнула женщина, и он почел за благо повиноваться.