Фриц и вовсе остановился, посмотрел на светлеющее небо:

— Веду вот к чему, мой друг… Я думаю, что нет никаких случайностей в этом мире. Все случайности нам только кажутся. А на самом деле — все очень закономерно и продумано.

— Что продумано? — вырвалось у Григория. — Кем?

Фриц пожал плечами. И ничего не сказал.

Они вновь зашагали в сторону площади.

— Ну, хорошо, — спустя несколько минут вздохнул Григорий. — Пистоли, тамплиеры, корабли, сокровища… Пусть. Пути Господни — сам знаешь. Меня сейчас другое волнует. Ты вот предложил отпустить Лаврентия, потому, что мне не веришь? Думаешь, Логачев не может быть предателем?

Майер покачал головой.

— Не знаю… Твердое доказательство пока только одно: кажется, что больше некому… А вдруг это не так?

Колдырев вновь остановился и пристально поглядел на друга:

— Но тогда кто же? Во Имя Божие, кто?! Не Михаил же, в самом деле! Кто еще? Кто?

Фриц улыбнулся. Как бы то ни было, Гриша ожил, и видеть это было для его друга отрадно.

— Слушай-ка, — в голосе немца прозвучало смущение. — Это, в конце концов, может быть, лично мое… Понимаешь? Ну, помнишь, я рассказал, из-за чего бежал из Кельна, из-за чего оказался в армии Сигизмунда, из-за чего перевернулась вся моя жизнь?

Григорий мотнул головой. Он действительно в этот момент забыл.

— Да, кажется, что прошло лет пятьдесят, — воскликнул Майер. — Так напоминаю: меня тогда обвинили в убийстве. В убийстве, которого я, клянусь Богом, не совершал.

Григорий вспомнил и остолбенел. Да-да! Это то самое убийство студента, и совершил его действительно не Фриц. Его совершил он, Колдырев, случайно оказавшийся в Кельне, случайно пришедший тогда на помощь молодому немцу, своему нынешнему другу.

Тогда, полтора года назад, когда Фриц рассказал обо всем своему другу, у Григория явилась мысль признаться ему, но все было как-то не время и не место: то они спасались от погони, то еще куда-то неслись… Потом началась война, и уже не имело значения, что было раньше…

— Возможно, я неправ, — продолжал, между тем, Майер. — Но мне трудно обвинить человека только из-за того, что невозможно представить себе иного виновника. А если здесь тот же случай, что и со мной? Понимаешь?

— Понимаю… — проговорил Григорий и вдруг решительно взял друга за плечо. — А теперь ты меня послушай, Фриц. И, если сможешь, прости.

— За что?

— Да за то, что это я сломал тебе жизнь. И даже об этом позабыл! А ведь, возможно, и все мои беды Господь послал из-за той вины. Из-за того, что не только согрешил, но и не покаялся…

И он кратко изложил Фрицу подлинную историю гибели кельнского студента.

Майер сперва слушал, только что не раскрыв рот, а потом, когда Григорий умолк, перевел дыхание и… с облегчением рассмеялся.

— Тебе смешно? — искренне удивился Колдырев. — Твой лучший друг тебя подставил, а ты смеешься?

— Я радуюсь, что, наконец-то разобрался в той истории! — воскликнул Фриц. — Все, теперь никогда не буду скрывать, что учился в университете. Сразу на тебя стану показывать: вот он, охотник на содомитов, добровольный помощник инквизиторов! У нас Фрицев Майеров — как у вас Иванов Михайловых, а вот студент философского факультета Кельнского университета Фриц Майер… Тут меня сразу бы и припахали за убийство с отягчающими. Потому и решил я сокрыть, что год там отучился. А то, что ты тот давний случай из головы выкинул, то и понятно. Полтора года в осаде — что угодно отодвинут, затмят, сотрут… И вообще — брось ты эти немецкие штучки!

И сам тон Фрица, и его совершенно искренний смех, и эта неожиданная веселая фраза, — все убеждало в том, что рассказ друга не вызвал у Майера возмущения.

— Что значит «немецкие штучки»?

— Ну, если угодно, то русские. И мы, и вы, русские, одинаково обожаем копаться в себе, причем обычно тогда, когда это уже ничего не может изменить. Ты считаешь, что виноват передо мной?

— А что, нет?

— Нет, — Майер сверкнул своей белозубой улыбкой. — Да, ты невольно изменил мою судьбу, но изменил ее к лучшему.

— Что?

— Именно так. Мне не было в радость наниматься к полякам на службу, а оказавшись в их армии, я готов был послать все ко всем чертям! Но потом все произошло так, как задумал Бог. И я Ему благодарен за то, что оказался здесь, за то, что полтора года сражаюсь за благое дело. Не говоря уж о том, что у меня впервые в жизни появились настоящие друзья, появилась любимая девушка. Я стал счастливым человеком.

— Фриц…

— Я уже двадцать семь лет Фриц! Точнее, был Фрицем… И хотя я теперь Фирс Федорович, но от старого имени отвыкнуть не могу, да и вы все меня зовете, как раньше звали… Ты мне не веришь, что я счастлив? Разве по мне не заметно?

— Заметно, пожалуй, — задумчиво проговорил Григорий. — Только надолго ли такое счастье? А, Фрицушка?

— Навсегда, — не раздумывая, ответил Майер. — Здесь, на земле, оно может оказаться коротким. Очень возможно, что и окажется. Но там-то, после смерти? Когда мы уходим отсюда, то все оставляем здесь. Всё, кроме счастья.

Григорий посмотрел в лицо друга, в его смеющиеся, светлые глаза, и ему вновь отчего-то сделалось стыдно.

— Хотел бы я верить так же, как ты, — пробормотал он.