— Этого, простите, я точно не знаю. Кажется, давно… Много позже, как из-за взрывов сместились водяные пласты, и плывун уничтожил мое лучшее инженерное творение — тоннель ведущий под крепость. Простите! Простите! Да, да, точно, это было ровно после летних штурмов. Я этого человека тогда не видел, но мы пили на пару с королем, и он показал мне план ваших новых земляных укреплений внутри крепости. То есть не показал, а помахал перед носом и сжег на свечке. Если бы я имел возможность хотя бы бросить взгляд, я бы сразу все запомнил! Ой, снова простите… А эта пьяная скотина, Сигизмунд, хвастался мне, что все у него тут… — Лесли постучал себя по лбу. — И учил правилам обращения с секретными документами. «Вы — инженеришка, человек штатский, и не знаете, что такое военная тайна! Донесения разведчиков следует немедленно по прочтении сжигать!» А потом сам все напутал. И много немцев ни за что погибло.

— Значит, это никак не мог быть Климка Сошников, — задумчиво проговорил Григорий.

— Значит, это мог быть… — пробормотал Фриц по-немецки.

— То есть после лета — осенью, зимой — этот человек к королю больше не приходил? — уточнил Григорий по-английски.

— Мне об этом неизвестно, — ответил Лесли.

— Найн, не в этом есть дельо! — вновь неожиданно и вновь очень кстати вмешался Фриц. Он волновался, поэтому говорил по-русски хуже обычного. — Мне только сейчас пришлё в голову! Инженер — подземний ход — предатель… Григорий, ты же сам сказаль, когда мы лежаль у табор! Надо думать, у него быль свой ход к поляки. Свой крысиний нора. И от взрыв подземний тоннели и пушетшный выстрель этот ход быль разрушен. Другой объяснений не придумать.

Григорий изумленно уставился на друга. Так просто! И ведь действительно, он сам это брякнул, когда ему стало неудобно за Логачева. Тогда еще они решили, что невиновность главного заплечника доказана…

— А ведь похоже на то! — вскрикнул Михайло Борисович. — Но… но тогда отчего крыса раньше не привела врагов в крепость по этому подземному ходу? А, Фрицушка?

— Это тоже есть понятно, — Майер казался невозмутим, логика была его сильной стороной. — Ход, наверное, есть отшень узкий, щтоб проходиль только один чельовек. Большой армия по нему не провести, а если вести дольго, то могут увидеть: везде есть стража. Но этого быльо бы малё: все равно он мог што-то придумывать. Выход дольжно быть не у самий польский лагеря, но где-то близко от этот Стени. Мошет быть, где-то около берега реки, да? Если бы враги подошли много чельовек к этот место, их бы увидели с башени. Теперь, когда у нас оставальось малё стража, такой ход все равно билль бы опасений… но я надеяться, што ход разрушивалься.

— Если существовала такая нора, — переводя дыхание, произнес Колдырев, — то вход в нее прямо под чьим-то домом. Не то бы обнаружили. Значит, наша крыса живет не тесно.

Воевода вновь повернулся к англичанину.

— Говори, аспид: как выглядел предатель, что из Смоленска к Сигизмунду наведывался?!

— Но, милорд! — взмолился Лесли. — Я же говорю вам: я видел его только со спины!

— А со спины каков он? Высок, низок, стар, молод? Ну!

Пленник на миг задумался.

— Не знаю. Лицо всегда закрывал воротником. Даже волосы не было видно из-под шапки. Шуба хорошая. О, получается, я всегда его видел только зимой! А фигуру рассмотреть было трудно, милорд: шуба широкая. Увы, я ничего не могу сказать об этом человеке.

Между тем, воевода вновь нахмурился, размышляя.

— Ну что? — обернулся он к Колдыреву и Майеру. — Что скорее найдем? Злато это самое тамплиерское али нашу крысу?

— А что нам нужнее? — вопросом на вопрос ответил Григорий. — Крыса-то поважнее будет, Михайло Борисович… Но с ней сложнее. Золото, считай, мы уже нашли. Сложить три бумажки, прочитать, что там прописано, ну и вот оно. Только куда нам ныне-то золото девать? Чай ляхи ярмарку у Стены открыть не позволят.

— Подумаем, — мрачно усмехнулся Шеин. — Одно скажу: если мы золото найдем, то и крысу скорее изловим. Если сокровище в наших руках будет, крыса переполошится и засуетится. Может статься, выдаст себя. Да и Сигизмунд, если ему сообщить, что клад у нас, испугается… Я ведь, ежели что, и в Днепре все это золотишко утоплю, не пожалею! Раз уж посад смоленский огнем пожег… Нет, надо найти тамплиеровы богатства.

— Ну так поглядим!

Колдырев взял у Михаила два бумажных листка, полученных от Лесли, и кусочек пергамена, сложил их вместе на сундуке, пытаясь прочитать надпись. И воскликнул:

— А ведь не цельный это чертеж! Надписи прерываются, линии не сходятся. И как хитро-то сделано — будто все шиворот-навыворот.

Англичанин, внимательно наблюдавший за Григорием, понял по выражению лица толмача смысл сказанного.

— Сэр… — вкрадчиво произнес он. — Сэр, я не говорил этого королю, но вам скажу. Лично вам, и уж вы решите, как нам с вами — вдвоем! — поступить. Ведь никто, кроме вас по-английски не понимает… Здесь не весь документ. В нем не три части, а четыре. И я, возможно, помогу вам, лично вам, найти четвертую часть.

— Что ж ты, петушиное яйцо, бифштекс недорезанный, подкупить меня хочешь? — прошипел Григорий. — Ты ж главный военный преступник, на тебе висят тысячи христианских жизней — ты это понимаешь, скотина? А твоя жизнь не стоит пуговицы на твоем же камзоле!

— Понял. Простите. Я очень хочу жить.

— О чем вы там разболтались? — недовольно спросил Шеин.

— Говорит, есть четвертая часть, — коротко ответил Григорий.

Шеин резко обернулся к пленнику:

— Ну и где же, по-твоему, она?

Лесли не успел ответить. Дверь подвала распахнулась на всю ширину, и на пороге явился Лаврентий Логачев. Едва взглянув на него, воевода вскочил с сундука и спросил отрывисто:

— Поляки? Штурм? Что?!

Логачев привалился к дверному косяку и медленно перекрестился:

— Клим Сошников… — выдохнул он.

— Убитый-то? — Григорий вновь переглянулся с Фрицем и шагнул к сокольничему. — И что он?

— Видели его мои ребята, — Лаврентий глупо хихикнул, тыльной стороной ладони вытер лоб и зачем-то посмотрел на ладонь. — Час тому как видели… Так что одно из двух: или у нас тут призрак шатается, или… или я в чем-то ошибся…