— Какая разница, кто как верит? Сейчас Бог, наверное, смотрит, кто как — а главное, за что — сражается. Мне кажется, это для него важнее. Он же не обидчивый и не станет придираться: не так, мол, молишься, не так поклоны кладешь! И если мы с тобой…

Он не договорил. Схватил Гришу за руку и напряженно вслушался.

— Слышишь?

— Слышу…

Со стороны торга несся нарастающий гул. Слышались всплески отдельных выкриков, чья-то брань, женский плач. И басовитая речь, перекрывавшая общий шум — кто-то явно старался завладеть вниманием толпы… судя по звукам, достаточно большой. Ныне, в конце второй осадной зимы, это казалось невероятным.

— Что это? — Колдырев привычно опустил руку на рукоять шпаги. — Что там происходит?

— Посмотрим! — и Майер широким спешным шагом двинулся на шум.

Уже возле самой площади их обогнал воевода — один, верхом. Друзьям, пропуская всадника, пришлось отступить в снег. Вспыхнул вправленный в рукоять сабли рубин — в него попал луч заходящего, низко зависшего над Стеной солнца.

Лошадей в крепости оставалось совсем мало, их берегли для редких конных вылазок. Овса им больше не давали, овса не хватало и людям, но крепкие кони, хоть и опавшие боками, пока сохраняли стать и резвость. Стрелецкую конюшню, в которой держали последних, приходилось охранять пуще глазу: оголодавшие люди могли посягнуть на этот живой запас мяса.

Пролетая мимо, Шеин махнул рукой — давайте скорее. Когда друзья выбежали на площадь с ее унылыми, заметенными снегом лавками, толпа уже бурлила.

— Что, смоляне? Дивитесь тому, сколь еще много вас здесь собралось?! — кричал, взобравшись на прилавок, бывший посадский голова Никита Зобов. Он обнажил голову, стиснув в кулаке свою бобровую шапку. — Знайте — лгут вам, лгут! Нет больше хлеба в закромах, ничего не осталось, доели последний овес… Кто-то получил еще сегодня на лепешку-другую, у кого-то по нескольку горстей запасено. Но это — последнее! Всех ждет смерть голодная!

Толпа взвыла. Здесь собрались, пожалуй, чуть не все выжившие в крепости, кроме тех осадных, что были на Стене. Женщины, закутанные платками, старики в надвинутых до глаз треухах, обмотавшие ноги поверх валенок кусками старой овчины — у многих ступни пухли из-за цинги, онучи не грели, и, спасаясь от стужи, каждый придумывал, что мог. Дети жались к матерям, но некоторым было не устоять на ногах, и они садились прямо в снег.

— Вот до чего довела нас гордыня воеводы, смоляне! — взывал Зобов. — Мы погибаем. И погибнем все! А чего ради?!

— Замолчи, Никита Прокопыч! Ради Бога, замолчи, или доведешь меня ныне до греха!

Могучий голос воеводы заставил обернуться всех. Толпа смятенно отпрянула назад под грозным взглядом Михаила.

«Те люди, и не те, — думал Колдырев. — То стоят в храме, все измученные, израненные, но не покоренные. И все мы — будто одно целое. А тут в минуту изменились: готовы смуту устроить… В бою, в храме, каждый из нас — человек. А здесь все превращаются в толпу, в зверей неприрученных. В чем дело-то?»

— До какого еще греха я могу тебя довести, Михайло Борисович? — вскричал Зобов, оборачиваясь к воеводе, но не спускаясь со своего возвышения и не выказывая страха. — Какого греха ты еще не совершил? Али тебе не ведомо, до чего ты город довел? Город, который процветал, который жил богато, в котором и простые люди всегда сыты бывали? Смотри же на них, смотри! Ты, поди, уж и не зришь ничего, кроме битв своих! Видишь: здесь все — смертники. Все обречены. И это ты обрек их на смерть! Но еще раз вопрошаю: во имя чего? Нет более на Руси государя, никто не спросит с тебя за то, что присягу нарушил. Поляки давно в Москве. Почему ты до сих пор упорствуешь? Каждый день в городе по полсотни человек хоронят, точно у нас язва моровая! И ты этого не видишь?!

Рев толпы, нарастая, почти заглушил последние выкрики купца. Со всех сторон к Шеину протянулись десятки рук. Нет, никто еще не пытался схватить за поводья его коня. Но это пока…

— Ближе! Ближе к Михаилу! — шепнул Фриц и сильным движением плеча раздвинул стоявших перед ним людей.

Они пробились к скакуну воеводы, фыркавшему, прядавшему ушами. Конь чуял окружающую опасность и испуганно переступал на месте.

— Замолчи! — крикнул воевода. — Замолчите все! Слушайте!

Гул кругом не смолк, но стал тише, разрозненные выкрики и плач перешли в нестройный ропот.

— Ты спрашиваешь, купец, во имя чего мы здесь осаду держим и гибнем? — спросил Михаил, крепче сжимая рукоять царской сабли. — Что ж ты сам-то слеп, глух? Или глуп? Непохоже. Сейчас решается, может, самое главное. И самое страшное: будет вообще Россия или нет?

— Куда ж она денется? — визгливо подал голос один из купцов. — Что она, исчезнет, если Речи Посполитой покорится?

— Только сильней вместе с Польшей станет! — уверенно гаркнул Зобов.

— Не скажи, Никита Прокопич! — голос Шеина креп; воевода, в отличие от купцов, не кричал, но его слышала вся площадь. — Не вместе, а под Польшей будет тогда! Какая тебе Русь тогда? Речь Посполитая будет, а Руси — не станет совсем… Царя мы утратили, говоришь? Помнится, прежде ты уверял всех, будто плох царь Василий Иванович, лучше б другой был. А по мне так не одним государем славно государство. И не одним самодержцем оно держится. Вон, у нас и Гришка-самозванец год в царях проходил… Но землю свою и Отечество никому отдавать нельзя! Нельзя, слышите ли меня, смоляне?! Власть меняется, может статься, и вовсе бесовской сделается, если ее воры и христопродавцы захватят. Но ведь это пройдет! А Русь-матушка останется! Потому как ее нам Господь даровал. Ее и Веру нашу православную!