Шрифт:
С криками и бранью поляки ворвались в храм и принялись рубить направо и налево, не глядя…
Никто не сопротивлялся, люди принимали смерть молча. Бежать было некуда. Стоны даже не заглушали пения, с которым по-прежнему шли к алтарю те, кто еще не причастились.
— Тело Христово примите! Источника блаженного вкусите! — пели люди и шли, и шли, скрестив на груди руки, не оборачиваясь.
Архиепископ Сергий, в праздничной белой ризе, стоял перед алтарем, держа в левой руке Чашу, в правой — золотую лжицу. [122]
122
Лжица — небольшая ложечка, которой священник берет из Чаши частицу причастия и дает каждому из причащающихся.
— Причащается раба Божия Анна, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа! Причащается раб Божий Онисим, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа!
Голос архиепископа ни разу не дрогнул, когда он произносил имена. Люди целовали Чашу и отходили, все так же, скрестив руки на груди, со счастливыми лицами. Они шли навстречу своей смерти, но никто не выказывал страха.
Резня приближалась к алтарю. Убийцы рвались к архиепископу, но что-то мешало им быстро преодолеть последние сажени. То ли так густа была людская толпа возле самого алтаря? То ли пол под ногами стал скользким от крови, и это заставляло оступаться и спотыкаться?
Вот и последняя причастница, девочка лет десяти, в белом платке и светлом широком сарафане, приняла причастие, встав на цыпочки поцеловала Чашу, повернулась. И…
Взрыв страшной, невиданной силы потряс до основания весь мир. Стены зашатались, своды собора в центральной его части пошли трещинами, над головами что-то затрещало, заскрежетало, застонало — и потолок провалился внутрь…
Снизу, сквозь открывшиеся в кровле громадные дыры, стало видно, что треснул свод под барабаном [123] центрального купола, и купол стал медленно, как во сне, наклоняться, крениться, рушиться, раскалываясь пополам.
123
Барабан (в архитектуре) — круглое основание под куполом.
Однако алтарь и небольшое пространство перед ним остались невредимыми. Высокий иконостас так же сиял позолотой посреди смерти и разрушения, и лики святых с той же скорбной нежностью смотрели с икон.
Владыка невольно повернулся в ту сторону, где стояла в своем киоте Чудотворная. Он понимал, что не увидит ее: как раз на то место обрушилась основная часть свода. Но икона была цела! Просто каким-то непостижимым образом она словно сама переместилась ближе к алтарю. Архиепископ всмотрелся — ему показалось, что темный, старинного письма лик просветлел, и золотой фон засиял, будто его только что нанесла кисть иконописца.
Девочка, что причащалась последней, прижалась к владыке, в страхе уткнувшись личиком в ризу. Вблизи стояло еще несколько человек, тоже причастников, не успевших отойти. Одна из них, женщина лет тридцати, прижимавшая к себе двухлетнего малыша, шагнула вперед.
— Серафима! — голос женщины звучал хрипло. — Серафима, ты что же это? Отпусти владыку.
Только теперь Сергий с изумлением осознал то, что, казалось, должно было потрясти его с самого начала: взрыв, который разрушил половину храма, даже не сбил с ног ни самого архиепископа, ни последних его причастников…
Происходившего в соборе командир польских пехотинцев Анджей Дедюшко не видел. Он просто дал команду и, обратив внимание на то, с какой яростью его люди кинулись в храм, почему-то остался снаружи. Нет, страшно ему не было. Просто что-то удержало его на месте.
С самого рассвета Андрея не покидало странное ощущение. Тревога занозой сидела в груди, тревога, которая кричала ему: «Уходи, беги отсюда!»
— Совсем я распустился! — прошептал он. — Что за напасть…
Он немного отошел от собора и только тогда понял, что особенно смущает его. Пение, которое доносилось из храма. Смоляне не кричали от ужаса, не молили о пощаде. Они пели «Тело Христово примите»…
— Безумцы проклятые! Юродивые! Скоты! — шептал сквозь сжатые зубы Андрей, и ему делалось все хуже.
Взрыв застал его шагах в пятидесяти от алтарной абсиды. [124] Страшной силы толчок оторвал Дедюшина от земли, подбросил, швырнул ничком.
Еще не осознав, что произошло, он перевернулся на спину, увидел полуразрушенный свод, а над сводом…
Купол с высоким золоченым крестом падал, падал, падал, и Андрею казалось, что падение это происходит невозможно медленно, бесконечно медленно. Однако он не мог почему-то ни вскочить, ни даже отползти в сторону, хотя и почудилось ему, будто крест целит прямо в него.
124
Абсида — полукруглый выступ в стене здания. В храмах, выстроенных в стиле русско-византийской архитектуры, абсида всегда располагалась на востоке и внутри являлась частью алтаря.
— Не хочу… — вырвалось у Андрея. — Нет, я не знал! Я думал, Тебя нет! Не надо!!!
Полукруглый край одного из концов креста ударил лежащего в грудь. Хрустнули ребра, и золоченый металл глубоко вошел в податливую, словно тесто, плоть, пробил насквозь, погрузился в землю.
Но еще несколько минут торчавшие из-под креста ноги в красивых польских ботфортах с золочеными пряжками дергались, чертя каблуками зигзаги в осевшей после взрыва пыли.