К тому же молодое лицо Кронберга и даже тело могут быть заслугой ботоксов, глютаминовой кислоты, липосакции и всяких там подтяжек, потому я обычно обращаю внимание, как такой моложавый господин двигается: легко ли встает и садится, на сколько градусов поворачивает голову и на прочие характерные для возраста мелочи.

Кронберг не только быстр и точен в движениях, но он у нас чемпион и по главному признаку «нестарости» – работоспособности. Он в состоянии пахать с утра до вечера, и перед сном его мозг почти все так же свеж, как и утром. Это главное мерило молодости, а не детская кожа или даже спортивная фигура: мужчины тоже прибегают к ботоксам и вставляют грудные и прочие имплантаты.

Он кивнул, заканчивая с кем-то разговор, улыбнулся и повернулся ко мне.

– Юджин, присаживайтесь. Простите, срочные звонки всегда не вовремя. Привыкайте держаться более раскованно.

Он не отводил взгляда, пока я пересек кабинет и опустился по жесту его руки в кресло. Думаю, морда у меня сейчас совсем не голливудская: бессонная ночь и восемь чашек крепчайшего кофе за рабочий день – заметно даже для моего молодого организма.

– Плохо спалось? – поинтересовался он. – Работаете вы всегда каторжно…

– Плохо, – согласился я. – Вы мне дали новую информацию, я всю ночь провел в поисках…

– Так долго?

– …а потом старался осмыслить.

– И что помыслилось?

При строгом облике участие во взгляде, я с холодком понял, что я не все еще узнал. Впереди что-то пострашнее.

– Я плохо представляю, – признался я, – момент перехода в сингулярность. Точнее, совсем не представляю.

Он поинтересовался:

– Технически?

Я покачал головой.

– Техника меня не интересует. Но вот как это будет выглядеть, если одни уже получат бессмертие, а другим придется умирать…

– Умирают же сейчас, – ответил он непреклонно. – Это раз. И еще: сейчас тоже не у всех собственные яхты и личные самолеты. Но человечество с этим примирилось.

– Это просто вещи, – возразил я, – а вечная жизнь – другое.

Он чуть изогнул губы в усмешке.

– Мы везде наносим упреждающие удары. Наши специалисты всюду насаждают мысль, что жить вечно – плохо.

– А если сработает недостаточно? Социальная несправедливость проявится больше всего как раз в том, кому жить, кому умереть. И, боюсь, населению слаборазвитых стран придется ждать дольше, чем несколько недель или месяцев!

Он кивнул, не дрогнув лицом, выражение глаз не изменилось.

– Юджин, а вы хорошо себе представляете, как это будет выглядеть? Я имею в виду, сам Переход?

Я развел руками.

– Нет, – признался честно, – очень смутно.

– Опустите технические детали, – посоветовал он.

– Опускаю…

– И что?

Я развел руками еще беспомощнее.

– Я становлюсь вроде бы умнее. Ну, за счет того, что мозг не устает и работает намного быстрее. В инете ничего не ищу, а сразу все схватываю. Знаю все языки и все науки… Любое достижение науки, только что свершенное, сразу же становится мне известным и понятным…

Он слушал, как я перечисляю, все больше сбиваясь и запинаясь, кивал, поддакивал, подбадривал, наконец я договорился до того, что в железном теле уже почти перестану быть человеком, а уж в атомном вихре – тем более, особенно если всякую дрянь, доставшуюся людям от обезьян и прочих предков, выброшу, а создам совершенно новые свойства.

Я остановился, фантазия забуксовала. Он помолчал и сказал тихо:

– Юджин, вы все сказали сами.

– Что? Что я сказал?

Он опустил взгляд, голос прозвучал так же тихо:

– Проанализируйте все, что сказали. Там есть и ответ. Вы его просто не заметили вот так с ходу.

Я тяжело вздохнул, в голове и на душе сумбур, сказал с раскаянием:

– Простите, что вывалил на вас все свои сомнения.

Он кивнул, сказал просто:

– Но помните, вы один из нас.

Вошла Мария с подносом в руках, бокалы и шампанское, следом вдвинулся неразговорчивый и почти не покидающий свои Альпы Вильгельм Данциг, при взгляде на которого мне даже в самом мрачном состоянии духа хочется тихонько взвизгнуть от восторга и почтительно повилять хвостиком.

Данциг – автор ставшего знаменитым слогана: «Make love, no war». Он говорит, что придумал его в каком-то озарении, откликаясь на задание снизить накал страстей в молодежных движениях, но Кронберг как-то проговорился, что Данциг не одну неделю бился головой о стены, пробуя приспособить и религиозные доктрины, и увлечение спортом, и защиту животных, пока не сообразил, что для масс нужно что-то проще, намного проще, как можно проще…

– Вы тоже, – сказал он мне тогда с иронической усмешкой, – не спешите рассказывать, что в великих муках что-то придумали! Народ любит гениальные озарения. В них что-то от магии.