– Так то народ, – сказал я.

Он грустно улыбнулся:

– Увы, мы тоже народ.

Сейчас я смотрел, как Данциг протягивает мне руку, как равному, а в голове ошалело-восторженно-почтительная мысль, что Данциг действовал уже в шестидесятые годы прошлого века, способствовал появлению хиппи, именно он сумел остановить войну во Вьетнаме и сделал в самом деле невообразимо много, а я только раздуваюсь от гордости, как эзопова жаба перед быком.

Не успела Мария выйти, появился Макгрегор, довольно потер ладони, заприметив шампанское.

– Хорошо, – сказал он. – Ребята, наливайте, не жмитесь. Я знаю, какого года это вино, потому нужно успеть употребить до того, как Ноев ковчег отчалит.

Кронберг, посмеиваясь, по-хозяйски наполнил бокалы. Макгрегор сразу взял свой и отпил две трети, прижмуриваясь от удовольствия.

Кронберг воскликнул с укором:

– Это ж не пиво!

– Да, – согласился Макгрегор с явным сожалением в голосе, – но ничего, и шампанское сойдет.

– Хорошо, – сказал Кронберг ядовито, – что вы такой непривередливый.

Данциг спокойно отпил треть бокала, задумчиво смотрел на поднимающиеся пузырьки. Я держал бокал в ладони, вдруг да кто-то скажет тост, надо быть готовым, но, видимо, ситуация иная, сейчас все по-свойски, по-домашнему, Макгрегор вон вообще вылакал, как воду, налил еще и тут же отпил половину.

Данциг все еще с удовольствием и заинтересованно следил, подняв бокал на уровень глаз, как пузырьки серебристыми струйками поднимаются к поверхности.

– Христианство сделало нас духовными варварами, – заметил он медленно, – наука – интеллектуальными. Это значит, что мы в состоянии отбросить устаревшие ценности насчет политкорректности и равноправия. Нет и не может быть равноправия с теми, кто… ну не стоит перечислять, правда? Мы сами знаем, что одни отдают себя обществу, а другие захребетничают. Этих не берем в сингулярность… по определению.

Кронберг добавил со скукой в голосе, словно приходилось это повторять таким недоумкам, как я, сотни раз:

– Не возьмем и тех, кто работает из-под палки. Ну, чтобы прокормиться. И прокормить семью. Будь у таких с финансами в порядке – только развлекались бы, отдыхали и – по курортам… Вон даже Юджин понимает, таких абсолютное большинство. Ведь понимаете же, Юджин?

– Да-да, конечно, – сказал я торопливо.

– Их можно бы взять, – уточнил Кронберг, – но если учесть, что все работы автоматизированы, то зачем нам такие люди в сингулярности? Возьмем только тех, кто работает с удовольствием. В смысле возьмем ученых, конструкторов, исследователей… А без слесарей и грузчиков уж точно обойдемся. Как и без рядовых инженеров, что те же грузчики, только в костюмах и при галстуках.

Макгрегор сказал расслабленно:

– А там, если верить Муру, электронные мозги сравняются, а то и превзойдут…

Данциг недовольно фыркнул:

– Электронный мозг будет думать за нас точно так же, как электрический стул за нас сейчас умирает! Но стул делает то, для чего предназначен, так и электронный мозг даже неимоверной сложности будет делать то, для чего сконструирован.

Я сказал робко:

– А как насчет бунта?

Он отмахнулся.

– Бунтует только живое. Что выработало в процессе эволюции животные рефлексы. Электронному мозгу если не придавать этой животности, он так и останется мертвым. Так что бунты – невозможны.

Кронберг не пил, а смаковал шампанское, я чувствовал, что это в самом деле те редкие минуты, когда он отдыхает. Перехватив мой взгляд, он поинтересовался:

– Юджин, пороки отдельных людей называют грехами. Пороки целого народа называют национальным характером. А как назвать порок всего человечества?

Макгрегор усмехнулся, но сделал вид, что не услышал, а Данциг ответил хмуро:

– А тебе не все равно?

Он произнес это таким жутковатым голосом, что у меня мороз пробежал по коже, и я напомнил себе, что надо проверить по атласам звездного неба, не приближается ли к Земле какой астероид, что в ближайшие годы сметет всякую жизнь на планете, а то и вовсе столкнет ее в недра Солнца.

И с холодком подумал, что мнение об отдыхающем в далеких Альпах престарелом Данциге ошибочно. С чего бы он стал отдыхать, когда работать всегда интереснее?

Макгрегор наконец сказал равнодушно:

– Пороки, пороки… Хоть отдельных людей, хоть наций – это прерогатива церкви. У нас задачи поважнее.

Кромберг покачал головой.

– А если церковь не справляется?

– В целом, – заметил Данциг, – она пока свою задачу выполняет. Как может, конечно. Мы не так уж и много ей оставили прав и возможностей.

Кронберг улыбнулся мне, видя мой ошарашенный взгляд.

– Если бы церковь по-прежнему оставалась в силе, она бы, к примеру, никогда не допустила признания однополых браков. Однако не надо слез, юноша! Церковь умирает, успев сделать свое благороднейшее дело, без которого человек остался бы всего лишь мыслящим животным.

– В которое превращается снова, – вставил Кронберг раздраженно.

Данциг кивнул:

– Превращается, но не превратится.

Я спросил наивно, мне можно, новичок: