Шрифт:
– Неизвестно, как мы бы отвоевали в осаде, а не в засаде… – возразил Овсень. – И была ли вообще осада? Скорее, изъездом [76] взяли… Потом разберемся, что там произошло, если разбираться надобность будет. А сейчас будем думать, как драккары их брать. И вот что… Погорячились мы сперва, не подумавши. Сейчас горячиться не след. Мне разбойники живыми нужны. Хочу их воеводе в подарок отправить, чтобы дознание учинил. А кого-то и выменять можно будет на своих. И не мне, стало быть, одному. Поехали-ка. Ближе к месту все рассмотрим. Часовых они хоть выставили?
76
В древности крепости и остроги чаще всего брали изъездом, то есть внезапной атакой с прорывом через ворота. К осаде прибегали только тогда, когда изъезд не удавался.
– По одному человеку сидят на носу. Двое вообще спиной к берегу. Считают, раз на берег такие силы спустили, теперь некому будет на них руку поднять, – сказал старшина разведчиков.
– Руку поднять можно, – заметил сотник. – Но опять повторяю – не оружную. Живыми брать. Не забивать до смерти. Если только…
– Что? – за всех спросил десятник Живан.
– Если только колдун там окажется… Уж больно страшным его Смеян описал. Я про их колдунов тоже кое-что слышал, и вообще, когда колдун в войну вмешивается, жди беды. Не давать колдуну первому начать. Стрельцов расставить подале друг от друга. На каждый драккар по три человека. Если колдуна увидите – сразу стрелу ему. Три стрелы в полный разгиб лука [77] . Все девять, с разных сторон летящие, не отобьет…
77
В полный разгиб лука – существовали прицельный и полный разгиб. Прицельный – когда оперение стрелы доводилось до уровня глаза, полный, когда тетива достигала уха. Такое натяжение увеличивало скорость полета и силу удара стрелы. Хотя прицельность при этом у опытного стрельца практически не страдала, такая стрельба все же требовала гораздо больших усилий для натяжения лука и вызывала, следовательно, усталость. Поэтому стрельцы обычно стреляли от уровня глаза.
До нужного берега добрались быстро. Сотник вместе с разведчиками, с Живаном и со старшим из стрельцов вислоусым Белуном, оставшимся за Велемира, взобрались на пригорок и оттуда внимательно рассмотрели отдыхающие у берега драккары. Сверху драккары вовсе не казались такими хищными и злобными, как вблизи, и даже отдавали чем-то детским, игрушечным. И трудно было воспринимать их всерьез, как грозные боевые лодки. Но обманчивость такого взгляда знали все, в том числе и сам Овсень. И потому проявляли осторожность. Такая же осторожность необходима была и в дальнейшем, чтобы захватить скандинавские суда быстро и без потерь. А Овсень всегда старался избежать потерь, если была к тому возможность, поскольку новых достойных людей в сотню в далекой Бьярмии набрать было сложно. Но и это была не основная причина, поскольку сотня существовала уже долгое время, и каждый вой в ней был другому вою не только товарищем и другом в бою, но и соседом в жизни, а часто и родственником. И потому все старались друг друга беречь и поддерживать, и сам сотник этого правила придерживался в первую очередь.
Дело, затеянное Овсенем, даже внешне было не слишком простым. И здесь охотники и следопыты становились более необходимы, чем воспитанные с детства с мечом в руках дружинники. Дружинники могли бы организовать стремительную атаку по совершенно открытому песчаному берегу, хотя стремительность там сильно тормозилась бы песком, по которому скакать быстро лошадям бывает трудно. Но эта атака все равно была бы замечена издали, и первые ряды атакующих были бы встречены стрелами. К драккарам же подобраться следовало, как мыслил сотник, незаметно, скрадно, как это умеют делать следопыты и охотники. А незаметно подобраться можно было только малым числом. Более того, к первому, где часовой не дремал и сидел лицом к берегу, вообще подбираться лучше всего было вплавь, со стороны кормы. Да и к другим, наверное, тоже по воде лучше, чтобы часовой с первого драккара не поднял тревогу. Но главная сложность состояла в том, чтобы атаковать все три лодки одновременно, чтобы после захвата первой вторая и третья не успели оттолкнуться от берега и выйти на середину реки, где их было бы не достать. И как этого добиться, как рассчитать время, как дать сигнал – это следовало, как делалось обычно, согласовать.
– Говорите, кто как видит… – предложил сотник.
У него была старая и добрая привычка – опросить всех, кто имеет, что сказать, а потом принимать собственное решение. Причем решение это могло быть и согласным с чужим мнением и полностью противоположным ему. Овсень никогда не боялся пользоваться чужими советами и не считал, что это показывает его командирскую несостоятельность. А состоятельность, по его мнению, в том и заключалась, чтобы из многого уметь выбрать лучшее.
– Два подхода… – сразу сказал Белун, привыкший излагать свои мысли предельно кратко, хотя и не всегда логично, а иногда и вообще косноязычно. Это происходило, видимо, потому, что Белун сам был наполовину сирнанин и часть жизни провел в сирнанском стойбище, где все говорили на своем языке. И иногда в речи Белуна вдруг проскакивали целые фразы, никому из окружающих непонятные. Чтобы быть всегда понятым, стрелец старался говорить как можно меньше и короче, что являлось другой стороной той же медали. Но все привыкли к такому изложению и вислоусого стрельца понимали. – Подплыть под водой. Поющую стрелу [78] запустить – сигнал, которого все будут ждать. Сверху смотреть: как все готовы, тогда стрелу и пускать… Это если будем их на «драконах» захватывать. А нам самим «драконы» нужны? Если не нужны, то можно их просто поджечь стрелами. Тогда дикари на берег выскочат. Там их лосями и лошадьми сомнем…
78
Поющие стрелы – стрелы с глиняной свистулькой, укрепленной на древке вместо наконечника, использовались славянами для подачи каких-либо сигналов. Позже такие же стрелы, только укрепляя свистульку рядом с наконечником, использовали татары, но с другой целью. Стрелы устрашающе свистели и должны были напугать врагов, вызвать среди них панику. Поющие стрелы были известны еще в обиходе скифов и сарматов и, возможно, от них пришли к славянам вместе со сложным луком.
Другие ничего не предложили, только согласно закивали головами, одобряя слова стрельца.
– Драккары можно сжечь, но только после допроса пленных, – сразу решил Овсень. – Вдруг другие драккары еще недалеко ушли? Вдруг они договорились о встрече? Будет на чем догнать, если нас впереди ждут. Потом, все ли раненые смогут с горящих лодок выскочить? А нам они живые нужны. Чем больше их будет, тем больше обменяем. Потому будем действовать по варианту с поющей стрелой. Спускаемся. Пора выбирать, кто пойдет.
Вои сотни внизу уже готовились к бою. Но сотник сразу охладил их пыл.
– На каждый драккар идет по три человека. Из оружия с собой только ножи. Чтобы себя при случае защитить.
– Урмане тоже не мальчики, – заметил Живан. – Они, даже раненые, мечи не оставляют и просто так не дадутся. Драться будут, как всегда, даже лежа.
– Ладно, – согласился Овсень. – Меч взять можно. Но никого не бить. Чем больше мы их захватим, повторяю, тем больше своих освободим. Воина можно менять на целую семью. Это нормальный обмен.
Все понимали, что сотник, не зная, где его жена и дочери, надеется выменять пленников на них. И такие надежды появились не у одного Овсеня. Многие, кто не нашел тел родных, тоже мечтали выменять своих, увезенных в плен, на тех же самых пленников. Такое уже случалось раньше, после набегов скандинавских дикарей на другие города и городищи. Может, и теперь повторится. И потому вои понимали, что случая с первой бойней, когда гнев возобладал над разумом и в результате осталось лишь несколько тяжелых раненых, не способных выжить, лучше не повторять.