— Спасибо, что сказала, я попрошу уборщицу, чтобы почистила им унитаз. А ты посиди. Если хочешь, можешь не разговаривать со мной. Когда у тебя теперь выдастся минутка покоя…

У Йена, напротив, времени для размышлений было предостаточно. Возможно, больше чем ему хотелось. Но спрятаться от себя было некуда — здесь не было любимой спасительной работы, а телевизора он не держал намеренно. Йен пробовал читать, но сосредоточиться на тексте было невероятно трудно, к тому же быстро начинала болеть голова. И приходилось… отдыхать.

Он сидел на веранде, глядя на белый пейзаж в зимней «графике»: черный, белый, все оттенки серого, как на карандашном рисунке руки великого мастера.

Гулял, попутно удивляясь тому, как этот графический пейзаж обретает еще два измерения.

Сидел у камина, завороженно глядя на текучие языки пламени.

И думал о Карен. Эти мысли ему были приятны. И лишь немного тревожили.

Он вспоминал каждую минуту их знакомства, прокручивал в памяти все разговоры, перечитывал все эсэмэс. Воскрешал в памяти ее взгляды, улыбки, жесты. Рука на горле — так трогательно. Жаль, что Карен все время закрывает шею — она у нее редкостной красоты. Правильные линии, нежный цвет, шелковистая кожа… При воспоминании о ее коже Йен не мог унять внутренней дрожи. Ему казалось, что он только сейчас начал жить, что до этого была летаргия или сон, а вот теперь… Теперь он снова чувствует, дышит полной грудью, видит красоту окружающего мира.

Кэрол никуда не ушла. Поначалу Йена мучило то, что он допустил подобную близость с другой женщиной, фактически впервые изменилжене. Та, что была до Карен, не в счет. Но прислушавшись к своему сердцу, он понял, что любовь к Кэрол никуда не ушла. Она осталась в нем, мягкий, спокойный свет, слегка оттененный печалью. Ушла боль, тоска, невыносимое, сводящее с ума одиночество, которое выжигало его изнутри. И за это он тоже благодарен был Карен.

Карен. Он ошибался, думая, что ей не подходит это имя. В ней оказалось столько страсти, сколько, наверное, хватило бы на полдюжины женщин. И еще больше нежности. Она, должно быть, очень долго отрицала в себе женщину. Глупые, глупые те мужчины, которые прошли мимо нее.

Хотя… Это ли не еще одна ниточка, из которых соткан был ее путь к нему?

Чем больше он вспоминал, тем больше тепла испытывал к ней. Может быть, это тает лед, который занял место его сердца и по неведомым законам природы все-таки четыре года гнал его кровь по жилам, охлаждая ее до температуры мартовской воды…

Йен скучал по ней. Кажется, это она говорила ему о принятии жизни? Да, теперь он принял ее до конца. И раз ей нужно было уехать — значит, так правильно. Еще одна нить вплетена в узор их судеб. Они встретятся скоро. Совсем скоро. Осталось ведь всего несколько дней. А потом можно будет снова сюда приехать, ей ведь понравился дом и наверняка еще больше понравится заниматься любовью у камина.

Йен улыбнулся и отогнал от себя эти мысли. Ему хотелось наслаждаться ею в реальности, а не предаваться фантазиям. Все равно все будет по-другому. Не так, как представляется. Лучше.

Йену казалось, что он за дни, проведенные у озера, стал мудрее, постарел на десять лет — и одновременно помолодел на все восемнадцать. Никогда прежде он не чувствовал себя спокойнее, чем в это время.

И только безумно хотелось к ней.

Утром в четверг он понял, что не в силах дольше сопротивляться этому желанию. Впрочем, ему в любом случае нужно было возвращаться к работе. Нью-Йорк ждал его.

Он гнал так же быстро, как когда отвозил Карен, совершенно не думая о том, что экспресс не отойдет раньше только потому, что ему так очень хотелось бы.

Йен сейчас в полной мере понял ту братию молодых рыцарей из легенд, мифов и сказок, которые уходили на подвиги, а потом возвращались к своим прекрасным девам. Подвигов он, конечно, не совершал, но его переполняло какое-то торжественное ожидание и предвосхищение чего-то небывало прекрасного. Он чувствовал себя обновленным. Он волновался, да, но где-то в самой глубине своего существа, был спокоен, как океан. Штормы случаются только на поверхности, только на поверхности вздымаются волны и образуются гребни из пены. Океан в самом себе небывало спокоен.

В поезде он не смог заснуть — все думал о Карен. Какой будет их встреча?

Ему хотелось сделать ей сюрприз. Это не составит никакого труда. Он знает адрес ее офиса. Наверняка ей будет приятно увидеть его у входа. Хоть в десять, хоть в одиннадцать вечера, он ее дождется. И даже если она за день устанет настолько, что не до конца поймет, что он приехал, ничего страшного. В конце концов, завтра — маленькая дата их знакомства, и вполне можно устроить романтический ужин…

Йену казалось, что он парусник, летящий на всех парусах к заветной цели. И что все ветры судьбы сейчас подвластны его воле. Восхитительное ощущение.

На вокзале в Нью-Йорке он взял такси и поехал домой. Было без четверти пять. Достаточно времени, чтобы принять душ, переодеться и выбрать самый роскошный букет.

В восемь тридцать он уже сидел в своем черном «форде», припарковавшись напротив входа в здание «Юнител корпорейшн». Послал Карен сообщение: «Как ты, милая?». Ответ пришел через несколько минут: «Заворачиваю бутылки вина для больших шишек. Каждая стоит больше, чем я зарабатываю за неделю. Если я умру, пусть меня похоронят в подарочной упаковке». Йен покачал головой. Видимо, у нее был очень «веселый» день.