У него взяли все возможные анализы, но Кэм знает: они не покажут ничего, потому что никаким измерительным прибором нельзя влезть в его сознание. Они не в состоянии количественно оценить его волю к жизни. Или отсутствие таковой.

Роберта здесь, в его спальне, ходит из угла в угол. В первое время она выказывала тревогу и озабоченность, но по прошествии нескольких недель её беспокойство уступило место досаде и злости.

— Думаешь, я не знаю, что ты затеял?

Он отвечает тем, что дёргает рукой с канюлей.

Роберта подскакивает к нему и вставляет выпавшую иглу на место.

— Ты ведёшь себя как капризный, упрямый ребёнок!

— Сократ, — отзывается Кэм. — Цикута! До дна.

— Нет! — вопит она. — Я не позволю тебе наложить на себя руки! Твоя жизнь тебе не принадлежит!

Она садится на стул рядом с кроватью и старается совладать со своими эмоциями.

— Если ты не хочешь жить ради себя самого, — умоляет она, — то сделай это ради меня! Ты стал моей жизнью, ты же знаешь это! Ведь знаешь? Если ты умрёшь, я уйду за тобой.

Он не смотрит ей в глаза.

— Нечестный приём.

Роберта вздыхает. Глаза Кэма устремлены на прозрачную трубку: кап-кап-кап — безжалостно капает питательный раствор, поддерживающий в нём жизненные силы. Кэм голоден. Голод мучает его уже очень долго. Пусть мучает. Он всё равно не собирается есть. К чему цепляться за жизнь, если даже неизвестно, живой ты или нет?

— Не надо было созывать пресс-конференцию, — признаёт Роберта. — Мы слишком поспешили — ты ещё не был готов. Но я учла все наши ошибки и выработала стратегию. В следующий раз, когда ты предстанешь перед публикой, всё пойдёт совсем по-другому.

Только сейчас он поднимает на неё глаза.

— Не будет никакого «следующего раза».

Роберта едва заметно улыбается.

— Ага! Значит, ты всё же в состоянии произнести осмысленную фразу.

Кэм ёрзает и снова отводит взгляд.

— Конечно. Просто не хочу.

На глаза женщины наворачиваются слёзы. Она поглаживает его по руке.

— Ты хороший мальчик, Кэм. Тонко чувствующий мальчик. Я прослежу, чтобы мы об этом не забывали. И ещё: ты получишь всё, чего только ни пожелаешь, всё, в чём нуждаешься. Никто больше не будет заставлять тебя делать то, что тебе противно.

— Я не хочу встречаться с публикой.

— Захочешь, когда она будет на твоей стороне, — настаивает Роберта. — Захочешь, когда люди станут драться за возможность хотя бы одним глазком взглянуть на тебя. Нет, не как на нелепую диковинку, а как на звезду. Всеми признанную звезду. Ты должен показать миру всё, на что способен. А я знаю: ты способен на многое. — Наставница на секунду умолкает — ей нужно сказать ему нечто важное, к чему он наверняка ещё не готов. — Я много размышляла об этом и пришла к выводу, что тебе нужен партнёр — человек, с которым ты выходил бы на публику. Кто целиком и полностью принял бы тебя таким, каков ты есть, кто мог бы настроить любопытство публики на более позитивный лад. Ослабил их стремление к категоричным выводам.

Он поднимает на неё взгляд, но она отвергает его мысль ещё до того, как он её высказал:

— Нет, я на эту роль не гожусь. На меня смотрят как на твою дрессировщицу. Не пойдёт. Тебе нужна маленькая симпатичная планета, которая вращалась бы вокруг твоей звезды.

Идея интригует Кэма. Он вдруг осознаёт, что, помимо обычного, его терзает иной голод. Он жаждет общения, установления более тесных связей с людьми. С самого момента своего создания он не видел ни одного своего сверстника. Кэм решил для себя: его возраст — шестнадцать лет, всё равно никто не может сказать точнее. Компаньон — рождённый, не созданный — это был бы существенный шаг навстречу истинной человечности. Расчёт Роберты на этот раз точен — теперь у Кэма есть основание для того, чтобы продолжать жить. И он снова тянется к канюле на руке.

— Кэм, не надо, — просит Роберта. — Пожалуйста, не надо!

— Не волнуйся.

Кэм отсоединяет иглу и встаёт с постели — впервые за несколько недель. Суставы болят почти так же, как и швы. Он подходит к окну и выглядывает наружу. До этого момента он не думал о том, какое сейчас время дня. Оказывается, сумерки. На горизонте висит облачко, за которое прячется заходящее солнце. Море блестит и искрится, небо — сияет разноцветьем. Права ли Роберта? Имеет ли он, Кэм, такое же право на этот мир, как и любой другой человек? Дано ли ему большее?

— Самостоятельность, — объявляет он. — Отныне я буду решать сам за себя.

— Конечно-конечно, — соглашается Роберта. — А я буду всегда рядом — чтобы подать совет...

— Совет, не приказ. Хватит меня контролировать. Я сам буду определять, что мне делать и когда мне это делать. И ещё — я сам выберу себе компаньона.

Роберта склоняет голову.

— Твоё право.

— Хорошо. Я голоден. Скажи, чтобы подали бифштекс. — Чуть подумав, он изменяет решение: — Нет... пусть принесут омара.