Риса, понурившись и завесив лицо волосами, трясёт головой.

— Ну что ж, — произносит медсестра, — будем продолжать попытки. А пока — если у вас есть ещё кто-то, кому вы можете позвонить...

— Можно нам побыть наедине? — тихо спрашивает Риса.

— Конечно, дорогая.

Медсестра ласково пожимает ей руку и уходит обратно в неотложку, где тело Дилана дожидается, когда его заберут несуществующие родители. Риса смахивает слёзы, пытаясь найти утешение в том, что ею сделано всё возможное.

Раздаётся голос Кианы:

— В точности, как в другие разы...

Словно что-то толкает Рису изнутри. Она вскидывает глаза на Киану. А ведь и правда уж больно похоже!..

— Киана... Каждый раз мы должны ехать в новую больницу. Ты знаешь об этом?

Судя по выражению лица Кианы, она этого правила не знает.

— А разве в чрезвычайных обстоятельствах нам не положено мчаться в ближайшую больницу? — спрашивает она.

В душе Рисы надежда борется со страхом.

— Прошлые разы ты встречала здесь ту же медсестру?

— Кажется, да. По крайней мере, один раз точно. Что, это плохо, да?

— И да, и нет. Погоди, я скоро вернусь.

Риса катит кресло к двери с надписью ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН и проталкивается между пружинными створками. За дверью тянется неуютный коридор, освещённый ещё ярче, чем приёмный покой.

Через неотложку проходят сотни людей, но подростков, родителям которых никак не удаётся дозвониться, а «братья-сёстры» исчезают сразу же после объявления о смерти пациента, не так уж много. Эта медсестра, конечно, узнала Киану — в этом Риса совершенно уверена. Из чего следует, что здесь дело очень и очень нечисто.

— Прошу прощения, — слышится откуда-то из глубины коридора, — но вам здесь находиться не положено!

Риса не обращает внимания на окрик и заезжает в обширную палату, на двери которой написано ПОСЛЕОПЕРАЦИОННАЯ. Помещение разделено занавесками на несколько отделений, в каждом из них стоит койка. Риса отодвигает все занавески подряд, одну за другой. Пустая кровать. Старуха. Ещё одна пустая койка, и вот, наконец, Дилан Уорд — весь в бинтах, к руке тянется трубка аппарата жизнеобеспечения. Мальчик без сознания, но монитор показывает стабильные, ровные удары сердца. Мёртв? Как бы не так!

Тут сзади подлетает медсестра и разворачивает кресло Рисы кругом. Давешних слёз на глазах женщины как не бывало.

— Немедленно убирайся, не то я позову охрану.

Риса блокирует тормоз, так что кресло невозможно сдвинуть с места.

— Вы сказали, что он мёртв!

— А ты сказала, что он твой брат.

— Мы забираем его и уходим, — заявляет Риса с властностью в голосе, которая могла бы подчинить себе кого угодно, если бы этой самой власти было на что опереться. К сожалению, сейчас не тот случай.

— Он нетранспортабелен. А если бы и был, я позволила бы забрать его только Инспекции по делам несовершеннолетних.

— Так вот что вы сделали с двумя другими? Сдали их юнокопам?

— Куда я их сдала — это моё дело, — ледяным тоном отрезает медсестра.

— По крайней мере, могу я услышать — те двое живы или нет?

Медсестра несколько мгновений смотрит на неё с неприкрытой ненавистью, а затем цедит:

— Живы-то они живы. Вот только, скорее всего, в состоянии распределённости.

Ах, как бы Рисе хотелось встать из кресла и вмазать этой ведьме так, чтобы та влипла в стенку! Они прожигают друг друга ненавидящими взглядами. Кажется, вот-вот искры полетят.

— Ты думаешь, я не знаю, что за дела творятся на этом вашем Кладбище? Ещё как знаю! У меня брат юнокоп. Чудо ещё, как они до сих пор не загребли вас всех и не отправили туда, где вам место! — Медсестра решительно тычет куда-то пальцем — наверно, в направлении ближайшего заготовительного лагеря. — Люди умирают из-за нехватки донорских органов, а ты и твои эгоистичные приятели из Сопротивления плевать на это хотели!

Вот так, думает Риса. Две правды, две истины, их разделяет стена. Эта женщина смотрит на неё как на преступницу, и ничто в мире не сможет поколебать её убеждённости.

— Ах вот что! — язвит Риса. — Вы, значит, болеете душой за общество? А денежки, которые вам отваливаются, здесь ни при чём?

Женщина отводит глаза, и Риса понимает, что удар попал в цель. Мораль радетельницы общественных интересов даёт трещину, куда эта ханжа и проваливается.

— Отправляйтесь обратно в своё стойло и занимайтесь своей грязной ордой, — шипит медсестра, — а я сделаю вид, что не видела вас и не слышала.