–  Так-так… - Иван вдруг улыбнулся.
– Так, ты думаешь, Узкоглазову было все равно, куда послать Прошку, лишь бы на ночь глядя, лишь бы местечко оказалось поукромнее, так?

–  Так. Ты еще и то уразумей, Иване, что Узкоглазову убивца того еще на то местечко надобно было вызвать. А убивец-то непрост - ишь, с самострелами.

–  Верно мыслишь, Димитрий, верно. Значит, убивец тоже это местечко знал - и засаду устроил. Как успел только, а? Хотя, постой, сам отвечу… Прохор встретился с Узкоглазовым днем… Что ж, время было. Чувствую, Митрий, наше предположение верное - Прохора должны были убить именно из-за таможенника, больше-то ничего такого наш кулачный боец и не знал. Итак… - Иван возбужденно поставил в центр стола глиняный кувшин сбитня.
– Вот - Платон Узкоглазов. Вот - покойный инок Ефимий, таможенник, честный и благочестивейший человек.
– Помощник дьяка поставил рядом с кувшином деревянную миску, а рядом с ней положил еще и ложку.
– Это Прохор. Значит, получается, что Ефимий чем-то мешал Узкоглазову и тот нанял Прохора и убийц… или убийцу… возможно, того самого… Ты чего глазами хлопаешь, Митрий?

Отрок покачал головой:

–  На столе-то, чай, еще места хватает… Эвон!

Взяв с лавки подсвечник, Митрий поставил его на стол рядом с кувшином и улыбнулся:

–  Московский торговый гость Акинфий Ильментьев сын, прошу любить и жаловать! Ну, тот, про которого я рассказывал.

–  Так-так-так, - задумчиво протянул Иван.
– Торговый гость, говоришь? Поясни!

–  Именно он взял со своим обозом людей Узкоглазова… А допрежь того не брал никого, сколько бы ни просились. И не только нас с Василиской.

–  Так, ты полагаешь, к смерти таможенника причастен московский купец?
– Иванко всплеснул руками.
– Эх, жалко я с этим гостем опоздал встретиться. Впрочем, твое предположение - пока одни домыслы.

–  Так у нас все - одни домыслы, - хохотнул Митрий.
– Иль не так?

–  Так, что поделать?
– Иван вздохнул и вдруг улыбнулся.
– Зато с вами мне повезло. Ты, Дмитрий, далеко не дурак…

–  Так не зря ж и прозвали Умником!

–  А Прохор - умелый боец, силен и отважен, как лев. Ему и оружие-то не нужно, одним махом всех супостатов свалит.

–  Да уж, - рассмеялся Митрий.
– Это точно! Где он сейчас-то?

–  В обители Богородичной, в келье. Там все ж такого парнища куда как удобней прятать, да и силушку есть куда приложить - дров для братии поколоть, умаешься.

–  Это мы умаемся, а для Проньки то - тьфу!

Митька громко захохотал, явно гордясь дружком. Потрогав почти рассосавшийся уже синяк, улыбнулся и Иван.

–  Ладно. Давай-ка теперь о вечере подумаем. Ты и в самом деле хочешь встретиться с этим, как его… Онуфрием?

–  С Онисимом Жилой. Конечно, надо встретиться. Если кто и знает все, что происходит на посаде, - то это Онисим. Нельзя такую возможность упустить, никак нельзя.

–  Что ж… - Иван кивнул.
– Только я буду рядом. Да ты не думай, не заметит никто. Был у нас в приказе такой старый подьячий, дядько Мефодий, - он меня, да не только меня, многих, на хожденье да слежку натаскивал. Бывало, пойдет по Москве - мы за ним, - а кого заметит, того по бокам палкой. Я поначалу уж так от него натерпелся, до самой глубокой обиды, а теперь вот вижу - хороший был учитель дядько Мефодий! Когда следишь за кем тайно, главное - с ним взглядом не встретиться, даже случайно: встретился - все.

К вечеру погода ухудшилась, потянуло на дождь, небо заволокли темно-серые тучи, которые и проглотили маленький желтоватый мячик солнца, слямзили, даже и не заметив. Вместо белой майской ночи на посад и монастыри навалилась тьма, густая, липкая, обволакивающая, плачущая мелким дождем и коричневой жирной грязью луж. Старательно перешагивая лужи, народ повалил с вечерни. У паперти церкви Флора и Лавра, что у Большой Романицкой улицы в так называемой Кузнецкой слободке, давно уже прохаживался Митрий - босой, мокрый и грязный. Прохаживался, бросая вокруг нетерпеливые взгляды, - где же этот Онисим, черт бы его побрал? Говорил - сразу после вечерни, а где ж сам? Ну…

–  Иди за мной!
– Онисим внезапно выглянул из-за угла звонницы.
– Да побыстрее, эвон, дождина-то!

–  Побыстрее ему… - Митрий послушно потопал к звоннице.
– По этакой-то дорожке идти - да кабы в лужу не завалиться.

–  А и завалишься, так не велика печаль, - обернувшись, засмеялся Онисим.
– Не больно-то ты и чистый!

Митька собрался сказать что-то в ответ, да не успел, побоялся отстать. А тьма вокруг казалась непроглядной, и казалось, будто совсем рядом кто-то громко сопит в спину. Иванко? Хорошо б, коли так. А если не он? Отрок зябко передернул плечами. Нет, бояться нельзя. Там, на Кузьминском тракте, не боялся - по крайней мере, за себя, - а здесь уж тем более, ведь уже не себе принадлежал, Родине, России-матушке! Не сам по себе теперь Митька Умник, а на государеву службу поверстанный!

От осознания сего словно сами собой расправились плечи, ушел, сгинул неведомо куда нахлынувший было страх, и Митрий, усмехнувшись, уверенно прибавил шагу. Не простой он ныне оброчник. Верстан!

Пройдя по Белозерской улице, бродом пересекли речку и, оставив за собой оба монастыря - Большой Богородичный, мужской, и Введенский, женский, - выбрались на самую окраину посада. Глухо было кругом, неласково. Всюду темень - хоть глаз коли, из туч попрыскивало мелким дождичком, и Митька поежился - зябко. Отрок давно уже сообразил, куда ведет его Онисим Жила - в деревушку Стретилово, расположенную не так-то и далеко от посада. Именно там находилась «веселая изба» бабки Свекачихи, известная на весь Тихвин гулящими девками. Как ее - и саму бабку, и ее избу - терпел архимандрит, одному Богу известно. Может, руки не доходили; может, платила бабка обители мзду; а может быть, как любой умный человек, понимал игумен: невозможно разом избавить людей ото всех грехов. Приходилось выбирать между большим злом и меньшим: пусть лучше заезжие гости на Стретилове с гулящими девками тешутся, чем с чужими женами прелюбодеянье творят.