После обедни послушники расположились в трапезной. Наскоро пообедав - стол был постный: крапивные щи да полба, - принялись со вниманием слушать согбенного седобородого схимонаха. Отец Пимен, так его звали. Надо признать, рассказывал монах интересно, все больше о святых мучениках - о чем же еще-то?

Потом - к вящему удовольствию Прохора - схимника сменил судебный старец Паисий. Явился он не один, со служкой, тащившим целый мешок книг, кои отец Паисий с благоговением истого книжника аккуратно разложил на столе.

–  Грамотеи есть?
– оглядев послушников, поинтересовался старец.

Из десятка человек откликнулось двое, и Паисий недовольно пожевал губами. Потом, правда, улыбнулся:

–  Ин ладно, хоть узнаете Божьим соизволением книжицы. Вот это, - он поднял со стола небольшую книжку, - Псалтирь, в коем все псалмы имеются. Книжица сия библейская с языка греческого монасями-подвижниками Кириллом и Мефодием переведена. Важнейшая книжица, указует, как службы вести. А вот, - он взял в руки другую книгу, посолидней, потолще, с застежками тусклого серебра, - Часослов, ну, он для певчих больше, в нем и молитвы, и песнопения. А это вот Святцы - все святые там и их во славу Господа подвиги. А вот - Шестоднев, истолкования, ну, это еще вам знать рано…

Отец Паисий так бережно брал в руки книги, словно те были сделаны из хрупкого венецианского стекла, сразу было видно, что судебный старец знает толк в книжицах, и, наверное, не только в богослужебных. Книжник! Вот это было важно, вот это обязательно нужно было передать Иванке, и как можно скорее. Ведь зачем-то нужен был помощнику приказного разбойного дьяка этот немаленький монастырский чин. Судебный старец - должность великая, из одного названия ясно. Вот только - «старец»… Прошка едва сдерживал смех, глядя на далеко не старого еще монаха, осанистого, высокого и, видать, сильного. Если один на один схлестнуться, еще неизвестно, кто кого на кулачках уделает - Прохор старца или старец Прохора?!

Перекрестившись на киот, молотобоец отогнал греховные мысли и, придав лицу соответствующее ситуации постное выражение, обратился к отцу Паисию с каким-то глупым вопросом. Что спросил - потом и сам не помнил, кажется, что-то о первых святых-мучениках. А старец вопросу обрадовался, отвечал подробно и о первых святых рассказал - будто сам видел, как они мученическую смерть за веру Христовую принимали - и об императорах, царях римских не забыл: Нерона какого?то упомянул, Калигулу, Гелиогабала - имен таких Прошка в жизни своей и слыхом не слыхивал! С Митькой бы отцу Паисию поговорить - вот с кем одного поля ягоды.

Хорошо говорил старец, красиво, познавательно, интересно - так бы и слушал, не отрываясь. Однако все имеет конец - окончился и час просвещения. Отец Паисий ушел, на прощание благословив послушников, ну а те вознесли молитву да отправились обратно на задний двор - доколоть дровишки да сложить поленницы стогом. Стогом-то сложенная поленница и красива, и ветер ее не берет, и дрова лучше сохнут. Складывали не торопясь, на совесть, даже после вечерни еще пришли прибраться. Темнело, хоть и стояли ночи белые, а все ж уже не день. Разговорились. Прохор все про Паисия выспрашивал да - на всякий случай - про Анемподиста-тонника, мало ли кто где чего слышал. Про Паисия-то никто ничего особенного и не знал, а вот про тонника… Прохор ушам своим не поверил! Дескать, белявый монах про наряды какие-то говорил.

–  Про наряды?!
– вскинул глаза один из послушников, Василек Утри Сопли, совсем еще мальчик, дите безусое.
– Ой, братцы, слыхал я, прости Господи, будто в обителях дальних такие монаси есть, что рыла себе бритвой скоблят поганым образом, а промеж собою как жена с женою живут! Рясы носят шелковые, все нарядами интересуются.

–  Да-да, - подал голос другой послушник, длинный, несколько угрюмый парень, имени его Прохор не помнил.
– И я слыхал, как белявый чернец про наряды выспрашивал. Тайно так, тихонько, да все по сторонам оглядывался. Меня не заметил, я за кучей навозной был. А говорил смешно, будто не русский.

–  Так он и есть не русский, - качнул головой Прохор.
– Карел. Будто он содомит? Ну уж, скажете тоже.

–  А чего ж он тогда про наряды выспрашивал? Не, нечистое тут дело. Я с этим белявым в одной келье спать не лягу!

–  И я не лягу!

–  И я…

В общем, поговорили. Уж немного времени оставалось до всенощной чуть покемарить, Прохору только не до сна было. Проводил своих в братскую келью, сам выскользнул - будто бы по нужде - и к Варнаве-будильщику. Будильщик - это должность такая, не особо высокая, поутру всю братию будить. С Варнавой этим Прошка еще по прибытию уговорился, чтобы тот его в мир выпускал за малую - в «полпирога» - мзду. В общем-то, не особенно и трудно было из монастыря выйти, никто особо и не следил за послушниками - чего следить-то, коли люди сами, по доброй воле, от жизни мирской и соблазнов всех отреклися?

Оглянувшись, Прошка кивнул будильщику и, скользнув в калиточку, оказался за стенами монастыря. Позади остались ворота, сложенные из крепких бревен стены, мощные деревянные башни угрюмо зачернели за спиною. Богородичный монастырь - велика крепость, если надо - не пройдет враг, будет всей земле русской заступа, не только волею Богоматери Тихвинской, но и стенами неприступными, и тюфяками-пищалями-пушками.

–  Книжник, говоришь, Паисий?
– Выслушав Прохора в горнице на постоялом дворе, Иванко потер руки.
– Это хорошо, что книжник, это очень хорошо. Чего еще узнал? Ну, говори, говори, вижу ведь - сказать хочешь.