— Тебе часто приходилось испытывать это на себе?

Он грустно улыбнулся:

— А ты как думаешь?

И в этот момент я увидела своего отца другим: не энергичного, уверенного в себе профессора и не высокоуважаемого, харизматичного общественного деятеля. Передо мной сидел грустный немолодой мужчина, зажатый в тисках очень сложного брака. И мне вдруг стало ясно то, в чем я никогда не осмеливалась признаться самой себе: моя мать была чудовищем. Интеллектуальным, талантливым, остроумным… но все-таки чудовищем.

И с осознанием этого пришла еще одна мысль… а может, это был страх: что, если она больше никогда не заговорит со мной?

— Мне действительно пора, — сказал отец. — Нужно успеть просмотреть еще сорок эссе. Кстати, я не смогу встретиться с тобой за ланчем в среду. Уезжаю в Бостон на несколько дней.

Я заглянула ему в глаза:

— Бизнес?

Он выдержал мой взгляд и улыбнулся:

— Нет. Удовольствие.

Как только за ним закрылась дверь, до меня вдруг дошло: отец доверяет мне. Он ведь еще ни разу не обмолвился о том, что продолжает встречаться с Молли Стивенсон, хотя за последнее время уже три раза мотался в Бостон. Он никогда не говорил, по каким делам туда ездит, а я и не спрашивала. Ни разу — надо отдать ему должное — он не отменил ни один из наших традиционных ланчей, выкраивая для них время в своем плотном расписании лекций и командировок. Однажды я сказала ему, что совсем не обязательно встречаться со мной каждую среду, так он страшно возмутился:

— Не видеться с тобой? Да для меня наши встречи — это как глоток воздуха.

Но что меня больше всего интриговало и восхищало, так это то, что после фиаско Дня благодарения наши разговоры с отцом перестали крутиться вокруг мамы и домашней вражды. Теперь отец, казалось, хотел говорить о чем угодно, только не об этом.

— Ты еще не думала о стажировке за границей? Смотри, осталось не так много времени.

— Конечно, я думала…

— Каждый должен пожить хотя бы немного в Париже.

В Вермонтском университете действительно была программа обучения во Франции, и мы с Марджи уже наводили справки, но…

— Сейчас меня не это беспокоит.

Отец поджал губы и кивнул. Вот и всплыло то самое, больное и мрачное, чего мы оба старательно избегали в разговоре.

— От нее по-прежнему ничего не слышно, пап… а до Рождества всего две недели.

Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Я еще раз поговорю с ней.

Когда прошла очередная неделя, а от отца не было известий, Дэн посоветовал мне самой позвонить матери и посмотреть, возможно ли примирение (без принесения извинений).

— По крайней мере, ты сможешь утешить себя мыслью, что попыталась помириться, — сказал Дэн.

Конечно, он был прав, и хотя идея телефонного звонка вселяла в меня ужас, я все-таки набралась храбрости и наутро позвонила ей.

— Алло?

Меня поразил ее голос — громкий, твердый. Мой собственный голос был тихим и дрожащим.

— Мама, это Ханна.

— Да?

И больше ничего. Только пустой, равнодушный, односложный ответ, пропитанный презрением. Телефонная трубка задрожала в моих руках. Я заставила себя говорить:

— Я просто хотела узнать, можем ли мы побеседовать?

— Нет, — бросила она, и на линии воцарилось молчание.

Спустя полчаса я уже была в комнате Марджи с воспаленными от слез глазами, потому что ревела всю дорогу от дома до кампуса.

— Пошла она к черту, — сказала Марджи.

— Тебе легко говорить.

— Ты права — мне легко говорить. Но я повторю это снова: пошла она к черту. Она не имеет никакого права так относиться к тебе.

— Почему у нас такие чокнутые родители? — спросила я.

— Думаю, это как-то связано с несбывшимися ожиданиями, — ответила Марджи. — К тому же ты учти, что в Америке мы все просто обречены иметь идеальные семьи. Все эти примеры для подражания вроде Оззи и Харриет [13] , будь они неладны хотя, скажу тебе, история Лиззи Борден [14] куда ближе к правде. Знаешь, я никогда не стану рожать детей…

— Ты не можешь этого знать.

— Еще как могу. Точно так же, как могу прямо заявить о то что ненавижу свою мать.

— Не говори так.

— Почему нет? Это же правда. А ненавижу я ее потому, что за все эти годы она сумела доказать мне, что ненавидит меня. Разве ты не испытываешь такого же чувства к своей матери за то, что она отчебучила?

— Ненависть — это ужасно.

— Вот в чем разница между нами. Ты идешь по стопам Эмили Дикинсон… прячешь свои истинные чувства под маской новоанглийской благопристойности… а я по-манхэттенски прямолинейна. И будь я на твоем месте, давно бы уже послала эту ведьму куда подальше, а сама отпраздновала бы Рождество с Дэном, и пусть она варится в своем ядовитом котле.