— Ваш муж прав, — подхватил лодочник. — Озеро сегодня как стекло, к тому же перевернуться на лодке так же легко, как и на каноэ. Но в любом случае мы обеспечим вас спасательными жилетами.

Тоби между тем предпочел обойтись без жилета.

— Люблю риск.

— Прошу прощения, муж,но я все-таки останусь маленькой Мисс Осторожность, и мы с Джеффом наденем жилеты.

— Хорошо, жена,не всем быть такими лихачами, как я, — сказал Тоби.

По крайней мере, Тоби не обманул насчет спокойной воды. Это был тот редкий осенний день, когда солнце светило в полный накал, воздух был пропитан ароматом надвигающейся зимы, а ветра вообще не чувствовалось. Я сидела на носу каноэ, прижимая к себе Джеффа, в то время как Тоби, примостившийся на корме, выводил лодку на середину безмятежного внутреннего моря. Я смотрела на север, юг, запад, восток, и повсюду горизонт был очерчен лесами, расцвеченными самыми яркими красками осеннего спектра. Крепко прижимая к себе Джеффри, я откинулась назад и устремила взгляд в небо — синий бездонный купол, в котором не было и намека на скорые сумерки. Я глубоко вдохнула — воздух был настолько чистым и хрустящим, что у меня закружилась голова. На какое-то время я вдруг потеряла ощущение времени и пространства. Все тревоги и сомнения, весь груз эмоций, который приходилось тащить на себе изо дня в день, — все ушло. Не было ни прошлого, ни будущего, не было душевных терзаний, сожалений и ощущения собственной никчемности, не было чувства вины. Был только этот миг: озеро, деревья, бесконечное небо, мой сын, спящий у меня на груди, мягкое солнце, ласкающее мое лицо. И я поймала себя на мысли: вот что такое счастье… мимолетное, ускользающее, эфемерное… Мгновение — и его уже нет.

Тоби тоже притих на корме. Он перестал грести и откинулся назад, задумчиво глядя в бесконечную голубую высь.

— Ты верующая? — спросил он, наконец, нарушая молчание.

— Да не то чтобы… хотя хотелось бы.

— Почему?

— Наверное, для уверенности. Чтобы не чувствовать себя полностью ответственной за все, что происходит с тобой. Ну и, конечно, ради веры в то, что там, наверху, что-то есть.

— Это было бы самое удивительное открытие, — сказал Тоби. — Жизнь после смерти… хотя из того, что я читал об этом, лично у меня складывается впечатление, что загробная жизнь чертовски скучна. Делать абсолютно нечего, кроме как созерцать рай. И чем мне прикажешь заниматься целыми днями? Ведь крушить там нечего.

— Почему ты так уверен, что попадешь именно в рай?

— Хороший вопрос… тем более, если Бог тоже окажется выпускником Колумбийского университета.

— Ты действительно натворил там дел.

— Они этого заслужили.

— Кто они?

— Университетская администрация и совет попечителей. Позволили ЦРУ тайно руководить через «мозговой центр», который создали в Колумбийском университете. Принимали огромные пожертвования от компаний, производящих напалм. Предоставили университетские лаборатории в распоряжение военно-промышленного комплекса.

— Но в итоге тебе удалось что-то изменить?

— Мы все-таки заставили университет отказаться от «напалмовых» денег, а химический факультет согласился остановить работу по нескольким проектам Пентагона.

— Думаю, это уже кое-что.

— Кажется, тебя не очень впечатляет.

— А должно впечатлить? — спросила я.

— Революционные изменения не происходят за одну ночь, тем более в такой устойчивой капиталистической системе, как Соединенные Штаты. Проблема здесь, в отличие от предбольшевистской России, в том, что пролетариат живет иллюзией, будто может пробиться в буржуазию через тяжелый труд и повиновение государству. У нас нет того забитого и угнетенного класса тружеников, который существовал в царской России. Вместо этого эксплуатация маскируется стимулированием потребительского интереса — рабочих заставляют испытывать потребность в новом автомобиле, новой стиральной машине, новом телевизоре с дистанционным управлением… в общем, вживляют в них вирус жадности… я тебя утомляю?

— Нет, я слушаю.

— Но ты сидишь запрокинув голову, смотришь в небо.

— Разве меня можно осуждать за это? Посмотри, какая красота вокруг.

— Намек понял.

— Я вовсе ни на что не намекаю, Тоби.

— Да нет, я не об этом. Просто я, как всегда, слишком много болтаю.

— Ты красиво говоришь.

— Правда?

— Да ладно, ты и сам знаешь. И все это очень интересно.

— Но только не на озере и не в такой чудесный день?

— Схватываешь на лету, — сказала я.

Повисла долгая пауза.

— Почему ты спрашивал, верующая ли я? — нарушила я молчание.

— Потому что у меня такое чувство… как бы это выразиться, чтобы не выглядеть совсем уж тупицей… что ты в поисках какого-то смысла.

— А разве не всем это свойственно? Но религия — это слишком просто. «Бог следит за тобой… Бог поможет тебе преодолеть трудности… и если ты играешь по правилам на земле, тебе уготована вечная жизнь». Я ни секунды в это не верю.

— Но ты ведь хочешь верить во что-то,не так ли?

— Ты имеешь в виду, так же, как ты веришьв революционные идеи или как мой отец верит в ненасильственные политические изменения?

— Возможно.

— Во что я действительно хочу верить, так это в себя и свои способности делать что-то полезное.

— Что ты вкладываешь в это?

Мне не хотелось посвящать его в свои сомнения по поводу собственной жизни, и не только потому, что я считала их банальными и мелкими, на уровне домохозяйки, в сравнении с «революционными баталиями», которыми жил Тоби, но еще и потому, что казалось странным (не говоря уже о том, что нечестным) рассуждать о том, что я чувствую себя в ловушке, при этом прижимая к груди сына.