А он, оказывается, просто забыл! Закончил титровать, пошел покушал, потом взял в читалке журналы… Забыл! про меня!

Гарик сконфуженно извиняется, в конце фразы рот кривится в дурацкой улыбке, очень ему смешно — и то, что он забыл, и что я как бомжиха на лавочке, и что насыпалась на него, со сна не очухавшись. Пытается согнать улыбочку, опять извиняется, но только разжигает этим мое негодование. Заснула, а если дождь? А если вот так до утра?!

Раздосадованная, заявляю ему, что никогда мне не приходилось ждать мужчин по шесть часов кряду; Гарик, уже понимая, что потонул, заявляет — надо же когда-то начинать! — и опять хихикает, довольный, что не только я ему, но и он мне чем-то досадил. Доказал, что не подкаблучник.

Я тогда с ним на две недели рассорилась, а думала, что навсегда.

А еще раньше на той же лавочке Баев сидел с книжкой, открытой на нужном месте, про нехорошую квартиру, и это был день декаданса. Сегодня тоже день декаданса. У нас с Митей накалилось, вот-вот сдетонирует.

Лавочка мокрая, Митька бросает на нее свою куртку — садись, говорю. Садимся, молчим, жидкость для протирки контактов красноречия не прибавляет ни мне, ни ему. Грустно, холодно. Митя смотрит на меня, серьезно так смотрит, тяжело. Я не выдерживаю, отвожу взгляд, он берет меня за подбородок, поворачивает к себе, держит, не дает отвернуться, а лицо у него…

Отпусти, говорю, Митя, больно. Челюсть свернешь. Мало тебе зуба выбитого, теперь еще это. Ты вроде поговорить хотел, так давай.

(Не надо было, неостроумно, не по делу… Нахамила от усталости, и кому!..)

ОК, поговорим. Помнишь, что я сказал в тот день, когда мы Лёхе дверь вынесли? Или забыла уже? Я ведь и повторить могу. Я тебя люблю, ты меня тоже — откуда нафиг столько сложностей?! Давай что-то решать, а если не можешь — я решу. Сидишь в своей проклятой комнате, строчишь из пулемета марки «Зингер», позеленела вся от моральных мучений, развела достоевщину. Не надоело?

Сижу я, между прочим, в твоей проклятой комнате, и, если ты успел заметить, не одна.

Это детали, отмахнулся Митька. Если дело в Баеве, я с ним побеседую.

О чем? — усмехаюсь я, ничего же не было.

Будет, отвечает он твердо.

Ты чокнутый, Митька, откуда такая уверенность?!

От верблюда. Короче, я все беру на себя.

Митя, ты оглох — я же сказала, нет! в смысле — не надо с Баевым ничего выяснять.

(Говорить, конечно, лучше, чем в гляделки играть. Только надо бы ясней выражаться — «да» или «нет», одно из двух, а я ему «нет, в смысле»… опять на смыслы повело.)

А я тебе соврал, заявляет Митька, откидываясь на спинку скамейки. Я уже побеседовал с Баевым. У вас все кончено, это вопрос времени. Он тебя не уважает — цитирую дословно. А теперь, Офелия, пойди и утопись.

(Сейчас он помолчит немного и скажет: я тебя любую приму, даже с подмоченной репутацией. И это будет полный конец. Не лучше ли остановиться до?

Про Баева блеф, но почему тогда зацепило… Потому что Баев мог. Правда, на его месте я бы про уважение и не заикалась — сидит в засаде, ждет, пока река принесет ему труп его врага… У Баева это игра, я ему не очень-то и нужна, так, жалко собственность потерять, а у Митьки всерьез. Вот и доигрались.)

На, выпей яду, говорит Митька, вынимая из кармана фляжку.

(Фляжка армейская, вижу ее впервые. Раньше не доводилось.)

Холодно здесь, уши стынут. Пойдем домой?

Дома еще хуже: отопление отключено, свет зажигать не хочется, бардак; мое пальто пахнет псиной, мокрой шерстью, Митькину куртку теперь неделю сушить придется; локти протерлись, залоснились; там, где я носом утыкалась, наверное, проплешина; садимся за стол, не раздеваясь; из кармана перчатки, приватизационный чек, ключи; Митя, не глядя на меня, барабанит по столу; по этажу бродят подвыпившие программеры, гогочут, хлопают дверьми; голова болит, не надо было сегодня пить, ни с какой стороны — не надо.

Все когда-нибудь кончается, тихо говорит Митя, снимая руку со стола, тихо и спокойно, он решил. Трудный был год, но я благодарен тебе. Во всяком случае, мы можем прямо смотреть друг другу в глаза. Только не плачь, не разводи сырость, тут и так ее выше крыши. Я пойду.

Молчи, не отвечай. И не смотри на него. Ничего с ним не случится — доберется до Вана, отлежится, потом Кот с гулянки придет, выслушает, поддакнет, нальет, все будет хорошо. Я запираю дверь, все кончено, и слава богу.

(Помнишь, что тебе Кот говорил? Вот-вот. Отпусти наконец, дай свободу. Себе и другим.)

Не думать, не ходить кругами, не застревать. Гнать поганой метлой, придавить чем-нибудь тяжелым, учебником по социалке, например… Сейчас заведу самовар, разгребу на столе, посуду вымою, нюхну нашатыря и позанимаюсь чуток. Групповая динамика, социометрия. Звезды, аутсайдеры, типичная малая группа с типичным распределением ролей. Взаимные и невзаимные выборы. Треугольники. Отверженные. Социологи — простые ребята: нарисовал вместо людей морковки, соединил прямыми линиями — и готово. А если мы тут все звезды? Митя, Баев, Кот?