(Не такой реакции ты ждал, Митька? Думал, наверное, что я сразу на шею и в слезы. И тон нарочито волжский, мол, я парень простой, конкретный, односложный. Заговорил рублеными фразами, чтобы колебания отсечь… И речь-то заготовил, про «звезд ночной полет»!.. и про паспорт — ловко у него получилось, хотя вроде бы ничего такого и не сказал, да? А ты и обрадовалась…

Неужто обрадовалась? Ася, честное слово, я тебя не узнаю! Где же твои непоколебимые принципы?!

Еще бы — гроссмейстер сделал ход конем…

А что — правильно сделал, убедительно. В этом весь Митя, за это я его и…)

— Даю тебе полдня на сборы, — подытожил он почти сердито. — Много барахла не бери, не нужно. Машинку я унесу, чтобы отрезать пути к отступлению. Ты без нее жить не можешь, значит, как минимум придешь ее выручать. И придешь сегодня, потому что завтра поздно будет… Встречаемся у лифта в шесть. Опоздаешь — буду ждать час, потом еще час, потом все. И не надо ничего Баеву объяснять — он тебе мозги прокомпостирует, а мне сначала начинай…

(Ох, Митя… Это называется — «я сказал». Хотя впечатляет, да… Машинку, конечно, не отдам… и вообще…)

— Постой, постой… Так ночью и поедем, отсюда и прямо на Волгу?

— Струсила? Правильно. Со здравым смыслом тоже иногда дружить надо. Не хочешь своим ходом — давай по железке. Я уже обзавелся билетами, а «Ява» это так, для затравки — ты ж у нас лягушка-путешественница… Короче, «Яву» оставим на лето Вану, пусть девушек катает… А нам здесь больше делать нечего. Пересидели мы в Москве, пора на волю.

Поедешь со мной — так и быть, отучусь до диплома. Не поедешь — дома останусь. Точка.

(Ага, ясно. Не собирается он отчисляться, это прием, для затравки, чтобы меня из спячки выманить. Господи, Митя, ну какой ты смешной… Все твои приемы вот так на два счета раскалываются…)

Постоял за спиной, отбил щелбанчик по затылку, потом наклонился, прикоснулся губами, как будто ребенка в макушку поцеловал.

— У лифта в шесть. Смотри у меня…

(«В залог прощанья мирный поцелуй…

Какой ты неотвязчивый! на, вот он.

Что там за стук?.. о скройся, Дон Гуан».)

А это Баев, пьяный в дупель. На колесе восьмерка, Элька его под уздцы ведет.

(Это ее основная функция — поддерживать чужих мужей.)

— Аськин, я к обеду, как обещал. Обед на столе? Привет, Митяй. Уходишь?

— Ему бы чаю горячего и в постель, — говорит хорошая девушка Элька.

(И в постель укладывать — тоже ее, фирменное, отмечаю я и тут же себя одергиваю; привели мужика — скажи спасибо; хотя я бы не возражала, если б этот мужик сегодня заблудился в ГЗшных коридорах; свернул на развилке не туда — и сказке конец.)

— Скажи мне, Митенька, что у вас новенького? — Баев сел на диван, глаза мутные, тончик такой нейтральный. — Я сам, сам. Еще не хватало. Я сам разденусь.

— Я же тебе говорила, все нормально, все в порядке, видишь? — продолжает увещевать его хорошая, потом отзывает меня «на два слова» в предбанник и там, под звук капающего крана, внушает что-то до одури знакомое: — Не мое дело, конечно, но так дальше нельзя. Впервые вижу, чтобы Баев нажрался. По-моему, он боялся домой возвращаться. Время тянул, дожидался, пока Димыч уйдет… Короче, Данька у меня борсетку оставил, вечером заберешь.

(Гарнизонная выучка, ни одного лишнего слова. И все продиктованы исключительно заботой, больше ничем…

Опять съязвила, Ася Зверюшкина?

Конечно, Элька не ты, она добрый самаритянин и не будет рассуждать, кому надо помочь, а кому не надо… Лучше бы Митька на ней женился, у нее ведь и паспорт есть, и все остальное. Малина в тумбочке, например. Кто тебе тогда банку малины принес, когда ты свалилась с температурой? Кто бульончиком-то отпаивал? Когда Митька пропал, а ты думала, что с концами…)

Баев лежит на спине, одеяло на нос натянул, чтобы не разило, щека сухая, небритая.

— Данька, что случилось? Как миссия — удачно?

— Все, зверюшенция, кончились наши мучения. В среду съезжаем отсюда. Я квартиру присмотрел.

Надо бы спросить — какую, где, но я не буду. Почему-то эта тема сейчас режет слух. Скажу ему вот что.

— Митька тоже съезжает, собрался домой. Осенью думает отчисляться.

Баев отворачивается к стене, закрывает глаза, уши, отгораживается известковой створкой, уходит в последний виток раковины, как улитка: