Эдик постоянно с ними, ни на секунду не отходит, и я не возьму в толк, что это за медовый месяц такой. Но молодожены счастливы, несмотря на то что у них украли рюкзак и деньги. Маринка собирает сухоцветы, делает букетики и пытается продать их на набережной, но у нее не берут. Антон, преодолев врожденный снобизм, садится у домика Волошина и букетики за несколько часов улетают со свистом. Покупательницы в основном женщины за сорок, и их можно понять: у Антона зеленые, нет, аквамариновые глаза, курчавая грива волос, а борода, которой он оброс за время свадебного путешествия, делает его похожим на фавна. Я учу его играть на дудочке, и на голове у него тут же вырастают рожки, в моем воображении, конечно — ему очень идет.

Маленькая Маринка — образец добродетели. Все умеет, все делает правильно, на пять с плюсом. Овсяную кашу с персиками, овощное рагу, блинчики на костре. Зафиксировать сломанную руку, сделать искусственное дыхание, вправить вывих… Может даже велосипед отремонтировать. Настоящая подруга экстремала, Баеву бы такую.

(Кстати, они однофамильцы, вот так. Захочешь забыть — не забудешь.)

Ну Эдик понятно: интеллигент, синефил. Маменькин сынок, но скоро всему научится. Умопомрачительно похож на молодого Рахманинова. Презирает все массовое и несложное. Страдает от отсутствия горячей воды, о чем может говорить полдня. Вторую половину — о кино.

(Удачно я зашла, да?)

Облюбовали виноградник с янтарным мускатом, который только в Крыму и растет (эндемик); совершили пару налетов, половину добычи выбросили — зеленое; кое-как продержались три дня, потом Гарик получил перевод от мамы и мы сразу же вдарили по хересу, по шашлыку из осетрины, закупили гречку впрок; через неделю перевод кончился, ну что, опять садимся на виноград или переходим на арбузы?

(Но я еще не досказала о море. Оно лучше музыки (неужели я это произнесла! какое кощунство!), оно зализывает рану влажным собачьим языком и молчит. Я вижу, как вместе со звездами в нем тонет моя жизнь, и перемешивается с другими, и возвращается обратно. Мне не жалко отдавать, потому что там сохраняется все, все, все.)

Под занавес, тридцатого августа, неприятный казус. Маринка с Антоном и велосипедами успевают до, а мы попадаем в самое пекло. В силу вступило постановление о том, что на проездных документах должны быть указаны паспортные данные. А кто купил билеты до постановления, как мы? У кого без фамилий? А те прямиком на выход, и без разговоров, или милости просим в КПЗ.

По поезду идет бригада контролеров с ментами, ссаживают без разбора, перрон полон возмущенными, отчаявшимися отпускниками, семейными, детными, которым послезавтра на-работу-в-школу, и ни денег, ни билетов, ничего. Что они будут делать, задумчиво глядя в окно, говорит Гарик (они?! ты хотел сказать — мы?), дополнительных поездов не предусмотрено, переводы пока дойдут, билеты обратно сдать нельзя — без фамилий не принимают… Как у них, однако, лихо закручено — и ментам корм, и билетным жучкам, и еще кому-нибудь, кого мы вообще знать не знаем.

(Баеву теперь придется менять тактику молниеносной посадки в поезд, думаю я. Или жучки приспособятся. Да, наверное, скоро все будет по-старому.)

Мы в хвостовом вагоне, ждем, чем закончится. Отправление через десять минут, авось пронесет. Эдик, пассажир четвертого вагона, кантуется у нас; бледный, покрытый мучнистой росой, нервничает, но старается не подавать виду, заводит разговор о «новой волне». Почему у «Мужского женского» такой странный финал? я бы снял по-другому, говорит он со знанием дела. А ты похожа на девушку Годара, у тебя внешность из шестидесятых. Может, ты еще и петь умеешь?

Поезд трогается без предупреждения, на перроне плачущие матери, отцы и дети… Нам, неотягощенным бездельникам, опять повезло, но надолго ли? до следующей станции?

Появляются проводники, с ними начальник поезда, приготовьте билетики, пожалуйста. Так-с, что мы тут имеем — да ничего не имеем, придется в Джанкое сойти. Добродушно, как будто приглашают приятно отобедать.

И тут меня прорывает.

Дяденьки, говорю, неужели вы ссадите посреди степи двух бедных студентов и одну бесконечно бедную студентку в бесконечно рваных джинсах!.. Вот, посмотрите, одни дыры (джинсы — предмет моей особой гордости, на уровне колена состоят из ниток, а через прореху на попе виден краешек сиреневых трусиков, и они сейчас непременно увидят, когда я полезу за рюкзаком), денег нет, еды нет (поднимаю нижнюю полку, достаю Эдиков рюкзак, развязываю, а там ворованный мускат), родственников в Джанкое тоже нет, да и в Москве (всхлипываю я, чтобы подавить смешок, который никак не соответствует моей жалостной речи), в Москве-то никого и сами-то мы не местные.

Начальник поезда, конечно, еще и не такое слыхал, причем конкретно сегодня. Видно, что не впечатлен, но брошенный конец веревки подхватывает, сочувственно кивает, слушает, получается забавная, ни к чему не обязывающая игра, ставка в которой —?

Вы, ребята, бездомные, бомжи? Может, у вас и паспортов нету? Предъявите хоть один, будет о чем поговорить.

(Черт, попал в точку, у меня нету, а у Гарика прописка самая что ни на есть московская. Поздравляю вас, гражданочка, соврамши.)

И тут Эдик выходит из оцепенения и вынимает из кармана паспорт с мытищинским адресом. Видите? глухомань-то какая, Мытищи, одно название чего стоит. Не каждому, знаете ли, выпадает счастье в Симферополе жить. А по-гречески означает: город, который собирает всех, столица мира. Гостеприимный, иными словами. И где же ваше хваленое гостеприимство? Мы-то чем виноваты, что постарались билеты заранее взять, в государственной, между прочим, кассе? А я вообще инвалид, добавляет Эдик, озаренный повторно. На руку мою поглядите. Правая, между прочим. Мне что теперь, подаяние левой рукой просить на вашем распрекрасном вокзале?