– Привет, Акибель! Что у тебя есть на новичка по имени… – И смотрит на меня.

– Горан, – говорю я. – Горан Спенсер.

Соколоящерочеловекомонстр поднимает глаза от кроссворда, смачивает грифель карандаша раздвоенным языком.

– Слово из шести букв, обозначает несчастный случай или неисправность?

Бабетт оглядывается на меня. Проводит ногтями по моей новой челке, чтобы она упала прямо на лоб, и спрашивает:

– Как он выглядит, милочка?

Горан, Горан с мечтательными очами вампира и насупленными бровями троглодита. Горан с презрительными пухлыми губами и непокорной гривой волос, с иронической усмешкой и сиротской миной. Мой бессловесный, враждебный, ходячий скелет. Мой любимый. Мои губы отказываются говорить. Я беспомощно вздыхаю:

– Он… смуглый. – И быстро добавляю: – И грубый.

Бабетт добавляет:

– Он давно пропавший парень Мэдди.

Я заливаюсь румянцем и возражаю:

– Он как бы не совсем мой парень! Мне тринадцать.

Демон Акибель перекручивается на стуле к пыльному монитору. Он набирает соколиными когтями Ctrl + Alt + F. Когда на экране появляется мигающий зеленый курсор, демон вводит: «Спенсер, Горан». И вонзает указательный коготь в клавишу ввода.

И тут меня по плечу стучит чей-то палец. Не демона. Старческий голос говорит:

– Так это малышка Мэдди? – За мной стоит сгорбленная старушонка, которая спрашивает: – Ты, случайно, не Мэдисон Спенсер?

Демон садится, подперев подбородок руками, облокотившись на стол, и ждет. Стучит когтем по краю клавиатуры.

– Диалап, мать его. Средние века. Нет, ледниковый период!

Еще секунда, и демон Акибель снова берет в лапы кроссворд.

– Крепежная деталь, слово из четырех букв?

Старушка, которая трогала меня за плечо, продолжает смотреть на меня сияющими глазами. У нее пушистые волосы, белые, как вата, увязанные в подушечки. Голос дрожит.

– Люди на телефонах сказали, что ты можешь быть здесь.

Она улыбается, открыв полный рот жемчужно-белых протезов.

– Я Труди. Миссис Альберт Маренетти? – Ее интонация в конце становится вопросительной.

Демон стучит соколиным когтем по монитору и ругается себе под нос.

А я, я очень волнуюсь по поводу своего обожаемого Горана, объекта моих самых романтических грез, но я НЕ СОВСЕМ игнорирую чужие эмоциональные нужды. Особенно нужды тех, кто недавно скончался от длительной болезни. Я обнимаю эту сгорбленную, съежившуюся старушку и взвизгиваю:

– Миссис Труди! Из Коламбуса, штат Огайо! Конечно, я вас помню! – Я легонько целую ее в напудренную сморщенную щечку. – Как там ваш рак поджелудочной? – Вспомнив, кто мы и где находимся, я добавляю: – Кажется, не очень.

В небесно-голубых глазах мелькает озорной огонек.

– Ты так мило, так по-доброму со мной обошлась! – Старушечьи пальцы щиплют меня за щеки, ладони стискивают лицо с обеих сторон. – И вот, перед тем как в последний раз поехать в хоспис, я сожгла церковь.

Мы обе смеемся. Хохочем! Я знакомлю миссис Труди с Бабетт. Демон Акибель ударяет по кнопке ввода – снова, и снова, и снова.

Пока мы ждем, я хвалю миссис Труди за выбор обуви: черные шлепанцы на низкой подошве.

Вообще-то на ней твидовый костюм стального цвета и весьма симпатичная тирольская шляпка из серого фетра, с красным пером, залихватски заткнутым за ленту на тулье. Такой ансамбль будет выглядеть свежо даже через тысячелетия адских мук.

Бабетт помахивает ореховым батончиком, чтобы поторопить демона.

– Эй, живее ты! Нам что, стоять тут целую вечность?

Люди в очереди издают слабые смешки.

– Вот это Мэдисон. – Бабетт обращается ко всем присутствующим и обнимает меня за плечи: – За последние три недели наша Мэдди увеличила проклинаемость на целых семь процентов!

В толпе шепчутся.

В следующий миг к нашей группке подходит пожилой мужчина. Он сжимает в руках шляпу, на нем полосатый шелковый галстук-бабочка. Старик спрашивает:

– А вы, случайно, не Мэдисон Спенсер?

– Она самая! – вставляет миссис Труди. Она стискивает мою руку своей сморщенной ладонью и костлявыми пальцами.

Глядя на старика с глазами, затуманенными катарактой, на его съежившиеся, дрожащие плечи, я говорю:

– Стойте, сама догадаюсь… Вы мистер Халмотт из Бойсе, штат Айдахо?

– Во плоти! – хихикает старик. – Хотя нет, сейчас вряд ли.

Он так рад, что даже зарумянился.

Застойная сердечная недостаточность, вспоминаю я. Жму ему руку и добавляю:

– Добро пожаловать в ад.

На дальней стороне, где стол демона, со скрипом оживает матричный принтер. Колесики разматывают пыльный рулон перфорированной бумаги, пожелтевшей и хрупкой. Принтерный картридж громко двигается по странице, строчка за строчкой.