Мама роняет сумочку на кресло и испускает глубокий, тяжелый вздох. Потом садится сама и хлопает себя по коленям, чтобы я подошла поближе.

Отец подходит и становится возле ее кресла, а потом чуть сгибает колени и присаживается на подлокотник. Оба – воплощение красоты и элегантности, один в смокинге, другая – в вечернем платье. Каждому волоску свое место. Их двойной портрет выглядит так идеально, что я не могу не нарушить этот дзен.

Я послушно пересекаю номер и сажусь на восточный ковер у маминых ног. (Я уже переоделась в твидовую юбку-шорты, розовую блузку и кардиган для запланированного свидания с Гораном.) Я поднимаю на родителей бесхитростные глаза терьера. Широко раскрытые, прямо-таки анимешные глазищи.

– Так вот, когда мужчина очень-очень любит женщину… – начинает папа.

Мать достает из-за спины сумочку и с щелчком открывает замок. Она вынимает бутылочку с таблетками:

– Хочешь ксанакс, Мэдди?

Я мотаю головой: нет.

Идеально наманикюренными пальцами мама открывает бутылочку и вытряхивает на ладонь две таблетки, словно играет роль. Отец протягивает руку со своего насеста. Вместо того чтобы дать ему одну из таблеток, которые у нее уже в руке, мама вытряхивает ему на ладонь еще две. Оба закидывают ксанакс себе в рот и глотают, не запивая.

– Так вот, – продолжает отец, – когда мужчина очень-очень любит женщину…

– Или, – добавляет мама, выразительно на него глядя, – когда мужчина любит мужчину или женщина любит женщину…

В одной руке она еще вертит красную ленточку.

Отец кивает:

– Мама права. Или когда мужчина любит двух женщин, или трех, за кулисами после большого рок-концерта…

– Или, – подхватывает мама, – когда целая камера заключенных очень-очень любит новенького…

– Или, – вставляет отец, – когда банда мотоциклистов едет за амфетамином по юго-западу Штатов и очень-очень любит одну напившуюся байкерскую девчонку…

Да, я знаю, что их ждет машина. «Приус». Какому-то пиарщику уже приходится переносить время их прибытия. Несмотря на это, я все равно озадаченно морщу свой детский лобик в гримасе, которой мои обколотые ботоксом родители могут только позавидовать. Я перевожу взгляд от маминых глаз к папиным и вижу, как они мутнеют и стекленеют от ксанакса.

Мама задирает подбородок и встречается глазами с отцом.

Отец выпаливает:

– Да пошло оно все!

Он сует руку в карман смокинга и достает коммуникатор. Он приседает рядом с креслом и подносит крошечный компьютер к моему лицу. Откинув крышку, он набирает Ctrl + Alt + P, и экран заполняет наша медийная комната в Праге. Папа нажимает на кнопку, выводит телеэкран на дисплей коммуникатора, набирает Ctrl + Alt + L и прокручивает список названий. Наконец останавливается на одном фильме, и по следующему нажатию экран мельтешит путаницей рук и ног, болтающимися бритыми мошонками и вздрагивающими силиконовыми грудями.

Да, может, я и девственница, мертвая девственница, которая почерпнула свои знания о плотском из расплывчатых метафор в романах Барбары Картленд, но я прекрасно отличаю фальшивые сиськи от нормальных.

Операторская работа просто ужасна. От двух до двадцати мужчин и женщин борются друг с другом, лихорадочно насилуют все имеющиеся отверстия всеми наличными пальцами, фаллосами и языками. Тела глотают тела. Освещение жуткое, звуковая дорожка зациклена – какие-то любители, даже не члены профсоюза, сценарий отсутствует в принципе. То, что мне показывают, похоже скорее не на половое сношение, а на извивающихся, корчащихся, еще не совсем умерших, но уже частично разложившихся обитателей групповой могилы.

Мама улыбается, кивает на экран коммуникатора и говорит:

– Понимаешь, Мэдди? Вот откуда берутся дети.

– И герпес, – вставляет отец.

– Антонио, давай не будем. – Потом мама снова обращается ко мне: – Юная леди, ты абсолютно уверена, что тебе не нужен ксанакс?

Отвратительную маленькую оргию прерывают: на дерущиеся тела накладывается надпись «Входящий звонок». Вверху коммуникатора мигает красный огонек, звенит пронзительный сигнал. Отец говорит:

– Подожди-ка, – и подносит к уху коммуникатор. Мерзкое сборище переплетенных конечностей и гениталий дергается у его щеки; видеопенисы извергают тошнотворную влагу у его глаза и рта.

– Алло? Хорошо, спускаемся.

В ответ на предложение ксанакса я снова мотаю головой: нет, спасибо, не надо.

Мама роется в вечерней сумочке.

– Это не настоящий подарок на день рождения, но на всякий случай…

И дает мне что-то круглое – свернутую ленту чего-то блестящего, то ли пластика, то ли резины, с повторяющейся много раз мультяшной кошачьей мордочкой. Пластмасса (или фольга?) скользкая, почти влажная, и когда я беру ее в руку, сверток падает на пол и разматывается, бесконечно размножая кошачью мордочку. Длинная полоса, расшитая на квадратики, тянется от моей руки к полу и издает медицинский запах латекса.

К этому времени мои родители уже ушли. Они закрыли за собой дверь раньше, чем я поняла, что держу в руках ленту презервативов «Хелло Китти» длиной в пятнадцать футов.