И бросив: «А ты пока лежи по стойке смирно — противоотечное подействует, тогда наложу постоянную фиксацию», — шагнула вперед:

— Показывай уж, горе ты мое, что там у тебя самого!

— У малыша хорошо поставленный удар назад, — пряча глаза, произнес Буш.

— Ага, сам ставил — есть, чем гордиться.

Некоторое время, пока Яна работала со сканером, стояла тишина, сменившаяся сопением, когда в ход пошли более «контактные» способы исследования. Но на появившийся из сумки шприц-тюбик обезболивающего «раненый» попробовал возразить:

— Не надо…

— А ну — цыц! — миндальничать со старшим по званию тут явно не собирались. — Это я Ёжку могу без допинга латать, ей, в конце концов, еще рожать — пусть тренируется. А мужики имеют болевой порог намного ниже, хотя любят похвастать своей несгибаемостью, но все это — пустая бравада! Я к слову перед вами, больной, разоряюсь исключительно потому, что у тебя где-то тоже бумажка валяется на право оказания медицинской помощи. Так что учись, хотя бы на собственной шкуре.

Некоторое время опять сохранялась тишина, нарушаемая только «мурлыканьем» Яны и прерывистым дыханьем Бушмейстера. Наконец молчание было снова нарушено:

— Ну что ж, распоротые икры ты залатал хорошо, и почти даже ничего внутри не оставил, заклеил правда рановато, но думаю ты сам это уже осознал, пока я это «почти ничего» из тебя вытаскивала. А вот перепонки надо шить. Ты чем думал, когда их так оставил?

— Срастутся, не впервой.

— Я и вижу, что не впервой — живого места на них нет, одни шрамы. Ты мне скажи — нафига тебе все это нужно?! Третий срок, тридцать лет, а ведь мог бы уже внуков нянчить. Но это все брехня про «украшающие шрамы», так что выдвигай коготки — буду тебе делать бо-бо.

— Ты… мне… скажи… тебе-то… зачем? — попытался отвлечься от собственных ощущений Буш. В процессе «индивидуального пошива» удерживать когти на «ногах» выдвинутыми, а перепонки растянутыми — это невыносимо сложно.

— Ну вот, будешь теперь как новенький… — пробормотала Яна, разглаживая гель, быстро становящийся упругим поверх свежего шва.

Казалось, она пропустила вопрос мимо ушей, но неожиданно ответила:

— А может я уже и не нужна никому — пятнадцать лет, детей нет. Перестарок. — Она спокойно посмотрела снизу вверх, и от этого взгляда капитана бросило в холод. Заметив его реакцию, молодая женщина лишь грустно и мудро усмехнулась. — Заметь, я не давлю. Просто предлагаю подумать… Потом. Вместе, или порознь…

Уже ничего не видя вокруг кроме карих глаз с теплыми огоньками надежды на дне, Бушмейстер потянулся вперед и… «Бум-ц!» — вся в жестких мозолях подушечка лапы, хлопнувшая его по носу, заставила встряхнуться, выбивая из головы посторонние мысли.

— Вижу, что у вас, выздоравливающий, только одно на уме. — Специальным «лекарским» голосом, казалось, можно было заморозить средних размеров озеро, но в следующий миг в нем уже звучало неприкрытое лукавое веселье. — Ишь, какой шустрый — как мед, так сразу ложкой! Я же сказала — все потом, вот как закончим с заданием, тогда и подумаем. А пока — держите себя в руках, товарищ капитан. И вообще — больше внимания личному составу, а то у вас тут едва до невосполнимых потерь дело не дошло!

И уже в сторону:

— Ёжка, ты когда уши греешь, хоть дышать-то не забывай. Не порть мне статистику посиневшим от любопытства пациентом!

— Нам надо отсюда уходить. Полигоном заинтересовались и местные, и команда охотников за головами. Всем им срочно понадобилась ваша «крестница»… — капитан просто поперхнулся последними словами, наткнувшись на внимательный и жесткий взгляд Яны.

Перед ним уже не было доброй лекарши, заговаривающей зубы пациенту. Не было и полной внутренней силы и понимания сути жизни молодой женщины. Перед ним было второе лицо «Двуликой», его коллеги — спокойный и внимательный взгляд смерти, выбирающий свою новую добычу, вот только смотрела-то она ему в глаза.

Еле уловимое движение и выскочивший «указательный» коготь уверенно «воткнул» кнопку тестирования на коммуникаторе в нагрудном кармане капитана, одновременно с ним «шпора» левой руки вдавила такую же кнопку на собственном. Теперь есть несколько секунд, пока занятая тестированием автоматика не ведет запись.

— Командир, а ведь ты у нас… политик, однако. — Одними губами произнесла Яна. Голос ровен и спокоен, в нем нет ни горечи, ни сожаления. Вот и все сказано — еще четыре, показавшихся вечностью, удара сердца и индикатор сообщил о готовности фиксирующей аппаратуры продолжать свою работу.

— У нас трое раненых, разной степени тяжести. Как медик настаиваю на длительной «дневке», или эвакуации группы по воздуху, — спокойно продолжила санинструктор, как ни в чем ни бывало. Но капитан уже не ощущает боли в начавших «размораживаться» от действия наркоза ногах, все вытеснила тягучая боль в сердце. И чувство невосполнимой потери.

— Предложение отменяется? — спросил он враз охрипшим голосом.

— Ну почему же? — весело усмехнулись ему в ответ карие глаза. — Я ведь не двенадцатилетняя максималистка. Просто буду смотреть вокруг внимательней, чего и тебе желаю.