— Зачем ты рассказал эту историю? — тихо спросила Молли.

— Я думал вслух, — ответил мужчина.

— О чем?

Незнакомец улыбнулся.

— Полковник Харрис был осколком старого мира, возможно, последним осколком. Плохой это был мир или хороший, меня не волнует. Другой. И со смертью старика этот мир исчез безвозвратно. Все когда-нибудь уходит, а мы не всегда замечаем, не всегда понимаем, что шагнули за порог, навсегда отказавшись от прошлого.

— Я с тобой разговариваю, подлец!

Но Юл пока не решился приблизиться к обидчику и оскорблял его с почтительного расстояния.

— Нам кажется, что прошлое невозможно потерять. Это заблуждение. Оно не менее эфемерно, чем будущее. — Мужчина посмотрел Молли в глаза. — Еще вчера ты сидела на коленях у бабушки, сегодня это лишь фотография в альбоме, который редко, очень редко раскрывают, завтра — лишь слова, послезавтра старушка исчезнет из памяти навсегда.

— Не говори так, — прошептала женщина. По ее щеке скатилась слеза.

— Можно считать себя потомком отчаянных людей, храбрых землепроходцев, пешком прошедших через весь континент, но если в твоих глазах похмельная муть, между зубов застрял непережеванный бургер, а все физические усилия ограничиваются нажатием кнопок на телевизионном пульте, то кому какое дело до твоих предков? И традиции превращаются в карнавальные забавы…

— Юл, он над тобой смеется!

— Он на тебя не смотрит!

— Дай ему!

— Дай как следует!!

Здоровяк наконец решился и вплотную подошел к мужчине в черной шапочке.

— Все, белый, ты доигрался!

И перелетел через столик, пропустив тяжелый удар в челюсть.

В баре стало очень тихо. Незнакомец вновь повернулся к проститутке и с легкой улыбкой приказал:

— Уходи отсюда.

Она поняла, что произойдет дальше. Испугалась, похолодела, но нашла в себе силы попросить:

— Не делай то, что решил.

— Глупый совет, — вздохнул мужчина. — Если решил, то надо делать обязательно.

Один из дружков Юла помог негру подняться. Остальные, хмурые, злые, медленно направились к незнакомцу. Бармен потянулся за револьвером.

— Они не виноваты. Они просто пьяны.

— А у меня очень, ОЧЕНЬ плохое настроение. Я всего лишь хотел выговориться.

— Не делай…

— Уходи.

Молли сползла с табурета и попятилась к дверям.

Вилла Луна

Италия, пригород Рима

17 декабря, пятница, 07.13 (время местное)

Всем известно о холоде, царящем в душе масана, о сковывающем ее ледяном панцире, о том, как медленно бьется живущее чужой кровью сердце. Нормальная температура вампира всего пятнадцать градусов, кожа его бледна, ей не суждено увидеть солнце, пронзительно красные зрачки позволяют прекрасно ориентироваться в темноте, но одновременно дают знак — убийца! Хищник. Безжалостный хищник, вынужденный убивать, чтобы жить.

И холод.

Невыносимый холод, отступающий лишь когда сердце наполняет кровь разумного.

Клаудия имела все, о чем могла мечтать женщина семьи Масан. Дочь Александра Бруджи, истинного кардинала, легенды Саббат. Обожаемая дочь — после гибели жены старый барон перенес на младшего ребенка всю нежность, всю любовь, на которую был способен. Клаудия не знала слова «нет». Любые ее капризы и прихоти исполнялись неукоснительно. Ей позволялось все, и даже чуть больше.

Но она ненавидела холод.

Еще в детстве у Клаудии обнаружились выдающиеся способности к прорицанию. Ее видения, и бессознательные, и вызванные специальными обрядами магии Крови, поражали точностью. Благодаря советам дочери Александр сумел избежать многих ошибок, обеспечил устойчивое положение клану, а вампиры наградили девушку именем Хандаларна — Глаза Спящего. Такого уважения не смог заслужить ни один прорицатель в истории Масан.

Но холод, проклятый холод рвал Клаудию на части.

Она жила с ним, но не могла его терпеть. Она была похожа на рыбу, желающую вырваться на воздух.

И она искала способ избавиться от него.

От льда в душе.

От льда в крови.

Чуды, хваны, люды, концы, челы… чаше всего челы. Мужчины, чьи тела казались холодной принцессе огненными. Их прикосновения обжигали огнем. Их любовь горячила тело. Их страсть вонзалась в ледяную душу раскаленной стрелой.

Интрижки принцессы Бруджа заставляли стискивать зубы верных традициям масанов. Отдаваться пище? Что может быть позорнее? Тем более для дочери вождя? Но презрение боролось в их сердцах с уважением. И Глазами Спящего Клаудию называли все-таки чаще, чем Римской Шлюхой. О ней рассказывали скабрезные истории и уважительно — по-настоящему уважительно! — кланялись при встрече.