— Ты не очень доверяй телефонной трубке. Бывают совпадения по тембру.

На том Костюк и успокоился бы, не случись на прошлом дежурстве вновь вызова тем же голосом:

— Горит! — и адрес.

Пожаришко был несложный — горели абажуры в трех комнатках. Правда, двери пришлось сломать — хозяев не было дома. Их домработница, молодая девушка, пришла в разгар пожара и стояла у парадного с хозяйственной сумкой, широко открытыми глазами наблюдала за суетой пожарных. Она порывалась войти, но ее не пустили.

— Я же только за хлебом отошла, — говорила она, цепляясь бледной рукой за рукав пожарного.

Пожар погасили мгновенно, Костюк стоял и почти не участвовал: вышколенный караул работал четко, как хорошо отлаженный механизм.

Капитан отошел в сторонку покурить. Четыре пожарные машины заполонили небольшой двор-колодец, образованный серыми домами. В глубине этого колодца стоял двухэтажный особнячок. В нем-то и случился пожар. К Костюку подошел эксперт и тоже закурил.

— Сейчас ничего сказать нельзя, — сказал представитель Госпожнадзора, — еще кое-какие анализы следует проделать, но…

Эксперт сплюнул на залитый лужами асфальт, посмотрел на толпу зрителей, охающих старушек, любопытных мальчишек и сумрачных взрослых, процедил:

— Черт его знает! Три замыкания сразу, сомнительно что-то!

Сомнения эксперта мало тронули тогда Костюка. Капитан помнил твердо: его дело гасить пожары, а не разбираться в причинах.

Когда уезжали, домработница подошла к нему.

— Ловко вы это… гасите, — сказала она, облизнув губы, — раз-раз, и нету огонька. Ловко.

Костюк ждал, что она еще скажет. Обычно благодарили. Но девушка ничего не сказала. Посмотрела на него и отошла. Лицо у нее было бледное, незаметное, и глаза ее, как широко они ни раскрывались в восторженном наблюдении за огнем, все равно отливали чем-то линялым, обесцвеченным. Костюк проводил взглядом ее сутулую, покрытую немодным драпом спину. Лопатки торчали, и платок шерстяной, старушечий на голове. Посмотрел и прыгнул на подножку рявкнувшей машины. Из-под рубцов автопокрышек брызнули комья мокрого, грязного снега…

Все было б ничего, когда б не предчувствия. Дело в том, что бодрый, спортивный, подтянутый комсомолец Костюк был суеверен. Не нужно смеяться — это случается и с хорошими, правильными людьми. Да и сам он стыдился в душе своей слабости, и конечно же не встречные черные кошки на дорогах портили ему настроение.

Но иногда в его вымытом тренированном организме, где не было ни грамма лишнего жира, лишь взамен их мышцы и сухожилия, просыпалась тревога. Она-то и казалась капитану дурным предчувствием.

В такие дни он больше всего боялся сделать ошибку.

— Когда я не в форме, — говорил он Петру Федоровичу, — мне лучше не выступать.

Выступлениями считал выезды на пожары.

И сегодня он был не в форме, но по-особому.

Предчувствие мучило его, а легкий озноб и вовсе портил дело. Ожидая автобус, капитан сразу озяб и стоял, сердито застыв на колючем морозном ветру. Его легкая шинель не защищала тело от ветра, она лишь препятствовала потере собственного тепла.

«Заболеваю?» — подумал он и пожалел, что делал, зарядку на балконе, там было особенно холодно. В автобус протиснулся с трудом — утренние часы пик. Полная тетенька напирала на него сзади всеми выпуклостями и пренеприятно ударяла по ногам грузной авоськой. Потом Костюку наступили на ногу, потеряли его деньги на билет..

Одним словом, с капитаном случились все те мелкие неприятности, что так портят многим жизнь. Другой раз и внимания не обратил бы. Теперь же начинавшаяся в нем болезнь все обострила и перевела на уровень обиды.

«Несправедливо, — размышлял капитан, нервничая по поводу тесноты в автобусе. — Мы здесь все равные, а разные. И работа у нас разная: кто весь день бумажки станет переписывать и пописывать, а кому-то придется по пожарам мыкаться, жизнью и здоровьем рисковать. Конечно, долг есть долг, но все-таки. Врачи, например, пожарные, милиция — все это особые специальности, отличные от иных…»

Такие или приблизительно такие мысли мелькали у капитана Костюка, пока он, зажатый соседями по автобусу, добирался до места работы.