Сирены не ревели, автомашины неслись быстро, но без обычного торопливого эффекта. Костюк, как приехал, домой позвонил. Жена сразу же принялась уговаривать бюллетень взять.

— Ты не железный, — убеждала, — прошлый раз переходил на ногах, до пневмонии доходился.

— Скажешь еще, — отмахнулся Костюк, положил трубку и пошел к Замятину.

— Я знаю, что есть любители пожаров, завсегдатаи, что толкутся возле огня, ругают нас, пожарных, и все такое. Но тут другое.

Костюк помолчал, Петр Федорович перекладывал бумаги.

— Важное совпадение: одна и та же фигура в один день в двух довольно-таки удаленных местах. На Кольцевой и Огородной — масштабы! Хотя район один, но все же. И вызовы, тот же женский голос. Высокий, с повизгиванием.

Замятин потер лоб.

— Знаешь, — сказал он, подобрав стопку бумаг, — получишь еще один такой, выедем вместе. Я разберусь.

Но в тот день не было больше вызовов, сделанных жизнерадостным женским голосом. А к концу дежурства, к утру, Костюк и вовсе расхворался и поехал домой больной, отрешенный от окружающей жизни равнодушным сознанием. Болезнь замкнула его внимание на себя. Внешний мир оказался забытым и ненужным, и лишь самые сильные впечатления тревожили ум пожарного.

— Знаешь, почему у пожарных семьи крепкие? — сказал он жене, готовясь сладко болеть на чистых простынях в условиях домашнего уюта.

Жена не ответила, лишь косо глянула, подтыкая подушку.

— Потому, что мы домой, точно с фронта, возвращаемся.

— Это вы… — Костюк не понял, что хотела ответить ему Галя, да и не вслушивался особо, отдавшись течению болезни. Он погрузился в нее, как окунаются в прохладную реку летом — сразу и глубоко…

Болезнь взяла свое: заснул капитан Костюк и проснулся поздно вечером, расслабленный, подобревший.

В комнате, в отдалении, на стуле сидел Петр Федорович. Он был в форме, чинный и немножко, по-смешному, торжественный. Сидел прямо, глядел добрыми, расплывающимися от усталости глазами. На коленях у него пристроилась сетка с мандаринами.

— Петр Федорович! — удивился Костюк. — Вы?! Давно?

Он рванулся из постели, но слабость в его теле обернулась тяжестью — не пустила.

— Лежи, лежи, только вошел, — уютно поворчал Замятин. — Температура высокая? Простудился или как?

— Да была какая-то. Неважно. Похоже, грипп. Что у нас там нового?

— Да ничего нового, — отвечал Петр Федорович. — Ничего. За день какие новости?

Так всегда отвечал, потому что только космические катастрофы или микроскопические житейские мелочи привлекали тренированное внимание старого пожарного. Средние человеческие беды — жизнь, смерть, увечье, обнищание — лежали в границах привычных, ежедневных явлений, а потому оставались эмоционально не обозначенными.

Правда, кое-что все же обнаружилось.

— Да, — Петр Федорович улыбнулся. — Кстати, твою эту пироманку поймали.

— Кого? — удивился Костюк.

— Ну ту, что вызывала тебя по телефону. По приметам та же самая с сумочкой, что ты рассказывал. Поджигательница.

— Что такое пироманка? — спросила Галя.

Петр Федорович уселся покрепче, поосновательней, стал рассказывать. Оказывается, странные люди есть на свете. Больные они, что ли? Эти люди любят поджигать. Просто так, для своего удовольствия. Подожгут и смотрят, как горит. А потом — пожарных вызывают и наблюдают, как пожар гасят. Странные больные люди.

Петр Федорович запомнил наблюдение Костюка. И когда прозвучал вызов, снял трубку. Повизгивающий насмешливый голос назвал адрес и добавил:

— Поторапливайтесь, пожарнички, пусть красивый капитан приезжает — для него работа!

Красивым капитаном был в их части Костюк — синеглазый, строгий, быстрый.

На вызов Петр Федорович поехал сам. Приехали, развернулись и довольно быстренько пожар погасили. Сила огня была еще незначительной, и помощь подоспела вовремя.

Петр Федорович по сторонам оглядывался, но ничего подозрительного не усмотрел: обычный переполох на пожаре, хозяйка с чемоданами на площадке, испуганные соседи.

А потом смекнул:

— Поезжай, Коновалов, с караулом в часть. Я своим ходом вернусь.

И пошел к ближайшему на этой улице табачному киоску. Пока ходил, съехали машины, толпа рассосалась. Петр Федорович купил папирос, вернулся в опустелый, пропахший бедой двор и в задумчивости курил. Надо было поговорить с кем-нибудь, но с кем? Лучше всего подошли бы старожилы или работники жэка.

Пока Петр Федорович раздумывал, дело прояснилось благодаря своим внутренним законам, которым оно подчинялось.