Костюк с двумя пожарными прошел то место, перед домом, где снег уже растаял и нежно, по-весеннему парила черная земля. Окно изъедено огнем, бесформенная черная дыра с зазубринами. Пролез в нее, сзади пыхтели и отдувались помощники. В коридоре ничего не видно, только потолок расколот огненными трещинами. Свет фонаря с трудом пробивал дымовую завесу. Махнул своим — валяйте, мол, направо и налево. Ребята бросились по комнатам вышибать заклинившие двери, переворачивать мебель.

Выгорело все основательно. Костюк, имевший уже немалый опыт, подивился увиденному. Конечно, каждый пожар своеобычен, ни один не похож на другой. Только печальный итог одинаков — огарки и пепел. А погашенный в момент своей наибольшей силы огонь оставляет ни с чем не сравнимую оригинальную картину. Лица огня. Как человеческие физиономии сходны и различны, так и пожары неповторимы, индивидуальны. В этом тоже по неизвестным причинам возник плотный огненный поток, прошел по длинному коридору, квартирам, выжег и опалил стены, пол, потолок, нехитрый домашний скарб жильцов. Точно выстругал изнутри он помещение, покрыв поверхности черным налетом.

Капитан переходил из комнаты в комнату, и везде он видел устлавшую квартиру черную бархатистую ткань. Лишь местами попадались куски необгоревших обоев, белевших трогательно-беспомощно. Никого не обнаружили пожарные в этом длинном бараке…

Костюк возвращался в часть на своей машине совсем больной. Хоть голова и прошла, однако его знобило, и в тело вселилась чужая мелкая дрожь.

И все же он остался, больной, ослабевший, но внешне такой же, как всегда, — подтянутый, серьезный, спокойный.

И последовал вызов — знакомым высоким женским голосом, и снова затрещал звонок тревоги, и побежали ребята по коридору, на ходу одеваясь, что-то подтягивая, прихватывая с собой снаряжение. Без спешки, но сильно поторапливались. И полетели машины, и ревели сирены, и снова был пожар. И снова пожар был трудным.

На чердаке семиэтажного дома, у самого края, рвался огонь.

И снова-таки опоздали с вызовом, потому что никому дела не было до чердака, потому чердак — явление общественное, почти что безнадзорное. Он находился под началом слишком многих людей — лифтеров, уборщиц, работников жэка, чтобы кто-то всерьез о нем заботился. Пока не текли потолки последнего этажа и работали лифты, никто туда не заглядывал.

— Мальчишки там, мальчишки бывали, — донеслось до слуха Костюка. В окружающей толпе каждый обычно очень хорошо знает причину пожара. Только причины эти почему-то у всех бывают разные.

— Какие мальчишки? Они сейчас все в школе, время-то дневное.

— Чужой там побывал кто-то. Нарочно.

— Не смешите! Кому надо?

— Потеснитесь, граждане, потеснитесь. Не напирайте, запретная зона, несчастный случай возможен — реснички обгорят.

Костюк стоял и, морщась от недомогания, наблюдал, как работает команда. Все было правильно, десять раз заучено и отрепетировано. Наступление на огонь пошло по двум направлениям, по ступеням внутри дома (не работал лифт) пожарные потянули пару рукавов, и во дворе перед фасадом, здания выкинули лестницу. Она пружинила и раскачивалась, приближаясь концом к верхнему этажу.

По этой лестнице поднимался Шараев, знакомый молодой пожарный, но Костюк предпочел бы видеть там другого парня. Резковато, чуть судорожно работал Шараев после происшествия в старых домах.

Наконец, кое-как закрепив колеблющуюся консоль лестницы, оказался на крыше. Дальше — дело техники, за Шараевым двинулись пожарные со стволами, рукава натянулись и провисли.

Костюк пошел внутрь здания поглядеть, как идет работа. Его слух поразил собачий лай в квартире на последнем этаже.

— Что же вы? — спросил он у молодого ствольщика. — Слышишь, лает?

— Не до псов, товарищ капитан! На чердаке хватает работы. Да и непонятно, отчего лает. Может, от шума.

Костюк все же велел вскрыть дверь, так как хозяев не было дома. Квартира полна дыму, огня нет. Видимо, через щели и вентиляцию сочился дым. Навстречу выбежала маленькая болонка, залилась пронзительно, визгливо.

Костюк взял дрожащий от ужаса комочек на руки, понес вниз. Пожар уже добивали. На лестничных площадках толпились люди, головы вверх, улыбки и страх. Странная смесь чувств на их лицах. У подъезда капитан опустил собачонку на мокрый асфальт.

И вдруг увидел знакомое лицо. Почти в двух шагах от него стояла та девушка или женщина, кто ж ее знает. Бледное невыразительное лицо, в руках сумка, и обесцвеченные глазки напряженно вглядываются вверх, под крышу. Лицо это поразило его. Рядом с другими, красными, разными, взволнованными, лицами оно гляделось неживым. Не мертвым, а неживым. Остановившийся взгляд странно, пугающе не соответствовал моменту. Все вокруг волновались, а лицо это не волновалось. Просто любопытствовало, внимало происшествию. Именно это поразило Костюка.

А может, болен он был тогда. В другой бы раз и не заметил, а сейчас взгляд обострился особенной, узкой остротой.

Так или иначе, но запомнил капитан эту девушку-женщину с примятой пластмассовой сумкой в руках. Тем более что два раза попалась на пожаре. Правда, в одном и том же районе, но места были довольно отдаленные друг от друга, а потому и встречи эти показались Костюку странными.

Пожар погасили, чердак спасли, собачонку Костюк вручил соседям, и команда двинулась в часть. Домой, считали пожарные.