— О да, мне это многое объяснило, — ответил Озкопи, демонстрируя куда меньше благоговейного трепета, чем хотелось бы Опал. — Знаешь, что сложно? Стоять здесь и жариться под твоей аурой, вот что сложно. Вообще, я должен был намазаться солнцезащитным кремом, SPF эдак с 1000.

Справедливости ради, стоит заметить, что Озкопи был не очень хорошо посвящен во всю суть дела. Вообще, он был шокирован, так как знал, что представляет собой Опал, и что он сейчас, скорее всего, умрет, и поэтому старался держаться как можно нахальнее.

Золотистый лоб Опал нахмурился, и теперь стал напоминать пульсирующую лаву.

— Тебе, гном, стоило бы гордиться, что последнее, что отпечатается на твоей никчемной сетчатке — это мой образ, сияющий славной… славой.

Опал совершенно не понравилось, как она закончила предложение. Но скоро этот гном умрет, и это дурацкое предложение никто не вспомнит. А вот Озкопи совершенно не понравился отзыв Опал о его сетчатке.

— Никчемная сетчатка?! — прошипел он. — Она мне досталась от отца… ну, типа, это не отец выдрал ее у себя из головы, но ты поняла, о чем я! — Озкопи решил действовать по чутью. — А если уж мы решили друг друга оскорблять, то ты гораздо ниже, чем я думал. И твои бедра виляют из стороны в сторону, когда ты ходишь.

Опал злобно ощетинилась, из-за чего ее радиоактивная аура увеличилась в радиусе до трех ярдов, уничтожив все, что попалось ей на пути, в том числе и Колина Озкопи. Но, хотя гном уже исчез, его жалящие комментарии по поводу частей ее тела останутся с Опал до конца ее жизни. Если Опал имеет какой-то недостаток, который она признает, то у нее была привычка убивать тех, кто посмел обратить внимание на этот недостаток. Так это случилось и в этот раз.

«Я не могу позволить этому гному сбить меня с толку», — сказала она себе, взмывая вверх с невероятной скоростью. «И мои бедра не виляют».

Она направила волну черной магии прямо в поместье Фаулов. Ей даже не нужно было думать о пункте назначения — печать сама взывала к ней. Печать звала, и она, Опал, была ключом от нее.

Среди погребенных в нисходящей спирали вокруг скалы Берсерков нарастало возбуждение, так как магия в верхнем мире уже была высвобождена.

«Что-то надвигается», — понял Оро, капитан берсерков. «Уже скоро мы будем свободны, и наши мечи вновь вкусят человеческой крови. Мы запечем их сердца в глиняных сосудах, а затем воззовем к древнейшим темным силам. Мы примем любые формы, чтобы сдержать людей. Они не могут нас убить — мы давно мертвы и скреплены магическими оковами. У нас не будет много времени; не более одной только ночи после всех этих веков, но за эту ночь мы покроем себя славой и кровью перед тем, как присоединиться к Дану в следующей жизни».

«Чувствуете движение? — передал Оро духам своих воителей. — Будьте готовы вырваться, когда врата откроются».

«Мы готовы, — был ответ воителей. — С первыми лучами света мы захватим тела собак, барсуков, людей — и подчиним их своей воле».

Оро не смог удержаться от мысли, что он бы предпочел захватить тело человека, чем барсука.

Ибо он был горд, и его гордость стоила ему жизни десять тысяч лет назад.

Гобдо, лежавший слева, послал мысль, в которой явно чувствовалась насмешка.

«Но все же лучше быть барсуком, чем крысой».

Если бы сердце Оро было живым и пульсирующим, оно бы немедленно взорвалось новой гордостью, но уже за своих воителей.

«Мои солдаты готовы к битве. Они будут сражаться, пока украденные ими тела падут; и тогда мы наконец-то обретем свет.

Наше время вот-вот придет».

Джульетта Дворецки удерживала крепость — не только в смысле присмотра за всем, пока родители Артемиса были на экологической конференции в Лондоне. Она действительно удерживала крепость.

Крепостью, собственно говоря, являлась старая башня Мартелло, что стояла, как часовой, на холме. С нее открывался замечательный вид на бухту Дублина. Башня была вся истерта, и странный черный плющ обвился вокруг стен, будто бы желая вернуть камень, из которогопостроена башня, обратно в землю. «Захватчиками» были братья Артемиса Фаула — четырехлетний Майлз и его брат-близнец Беккет. Мальчики с деревянными мечами вторгались в башню несколько раз, но их атаки Джульетта легко отражала, и осторожно толкала ребят в длинную траву. Беккет заливался смехом, но Джульетта видела, что Майлз, наоборот, выглядит все больше и больше разочарованным из-за провальных атак.

«Прямо как Артемис», — подумала она. «Еще один маленький преступный гений».

Прошедшие десять минут мальчики копошились за кустом, обсуждая новую атаку. Джульетта слышала сдавленное хихиканье и скупые команды — несомненно, это Майлз диктовал сложную серию тактических терминов Беккету.

Джульетта улыбнулась. Она вполне могла представить себе этот диалог.

Майлз явно говорил что-то вроде: «Ты идешь в эту сторону, Бек, а я — в эту. Такая… атака с фланга!». На что Беккет отвечал: «Мне нравятся гусеницы».