Врач замялся, и Пилюгин спросил:

— Что в данном случае?

— Ваша жена немолода… мы серьезно опасаемся за ее здоровье. Схватки к утру прекратились, но чувствует она себя сейчас неважно. Скажите, ведь первые роды тоже проходили трудно?

— Да я не очень-то в курсе… — растерялся Пилюгин. — Она говорила, все хорошо прошло.

— Мы предложили ей кесарево сечение.

— Она что, отказалась? — спросил Пилюгин и тут же добавил: — Значит, не надо никакого кесарева…

— Она согласилась… но тут мы опасаемся… Повторяю, ваша жена немолода, и здоровье ее оставляет желать лучшего, но она хочет рожать…

— Так чего вы от меня добиваетесь, доктор? — спросил Пилюгин. — Мы оба хотим ребенка, очень хотим, но решать должна она. Вы ей говорили о своих опасениях?

— Конечно.

— Тогда не знаю, как быть, — развел руками Пилюгин. — Если ваши опасения серьезны, то отговорите ее… Или вы хотите, чтобы я с ней поговорил?

— Боюсь, отговорить у вас не получится. У вашей жены достаточно твердый характер, и она очень хочет ребенка. Ладно, мы еще раз поговорим с ней… посмотрим, как она себя будет дальше чувствовать… Сейчас я не советовал бы вам видеться — нервничать ей категорически нельзя.

— Очень вас прошу, доктор… — Пилюгин был вконец растерян, и голос его сделался просительным, даже униженным. — Постарайтесь… я отблагодарю… все, что нужно… сколько нужно… я очень вас прошу, если дело так серьезно…

— Успокойтесь, мы сделаем все, что требуется. Приезжайте послезавтра.

— Да, да… обязательно…

— А о чем с ним еще говорить? — спрашивала Галка, когда они уже ехали в машине. — Надо с мамой говорить. Знаю я этих врачей…

— Ты знаешь? — быстро обернулся Пилюгин. — Наглая ты стала, Галка, разбаловал я тебя… Она знает! Что ты вообще знаешь?

— Знаю. Денег им надо! Мне Маринка-одноклассница рассказывала. Мама у нее весной рожала, так врачи Маринкиного отца так запугали — он им три тысячи баксов заплатил, да еще какие-то лекарства дорогущие доставал. А роды прошли нормально.

— Не-ет, я не в ГАИ работаю, у меня таких бабок нету… — Пилюгин нахмурился. — Доктор хочет, чтобы я отговорил маму рожать. Для нее это сейчас опасно.

— Ой, а что же делать? — испугалась Галка. — Мама ни за что не согласится… А почему тебя к ней не пустили? Ей так плохо?

— Плохо…

В это время заверещал мобильник.

— Слушаю… Да, понял. Через час буду…

— А почему ты мою мелодию заменил? — спросила Галка.

— Потому что дурацкая мелодия.

— Да что ты понимаешь, папка? — Галка повернулась к Витьке: — Представляешь, я ему такую классную мелодию на мобильник поставила — Диму Билана, а он заменил! Все-таки раздолбай ты у меня, папка…

Пилюгин резко нажал на тормоз — машина с визгом остановилась, Галку и Витьку бросило вперед.

Пилюгин обернулся с перекошенным от злости лицом:

— Если ты еще раз скажешь это слово или другие ругательства, я тебе так по шее надаю — ты всех Биланов забудешь, поняла? Не слышу ответа — поняла или нет?

— Поняла, поняла… — испуганно отозвалась Галка. — Хватит тебе из мухи слона делать, папка… я ругаюсь, когда ты меня сильно достанешь…

— Ты меня больше достала. Маленькая матерщинница! Где ты только этой дряни набираешься?

— Там же, где и ты набирался… — улыбнулась Галка.

Майор Пилюгин вошел в «предбанник», взглянул на секретаршу, сидевшую за столом у окна:

— У себя? Свободен?

— Пока свободен, — секретарша быстро постукивала по клавишам. — Идите побыстрее, Михаил Геннадьевич, а то у него через полчаса совещание.

Полковник Судаков сидел за большим письменным столом и читал какую-то бумагу. Он поднял вопросительный взгляд на Пилюгина:

— Я тебя не вызывал.

— Я сам пришел. Нужно.

— Садись. Говори.

Пилюгин присел, достал из кармана пачку сигарет, взглянул на полковника и быстро убрал обратно в карман:

— Я по делу Полины Ивановой.

— Террористка, что ли? Мне тут с утра телефон обрывают — подробности требуют. Спрашивают — а правда, что у майора Пилюгина роман был с этой Ивановой? А потом он ее бросил, и она из ревности решила весь убойный отдел подорвать… — полковник издевательски улыбался.