— Там взрывчатка, понимаете? Такая по нашим временам редко встречается. А где она ее взяла — молчит!

— Что значит — молчит? Нет, я вообще ничего не понимаю! — хлопнул по столу полковник. — Она молчит, где взрывчатку взяла, а он пришел просить выпустить ее под подписку? Ты что, совсем тронулся, Пилюгин?

— Буду допрашивать, буду связи устанавливать, но на это тоже время нужно.

— Времени у тебя нет, — отрезал полковник Судаков.

— Тем более содержание под стражей ничего не даст. Так хоть последить за ней сможем. Она женщина твердая…

— Это я уже слышал, — махнул рукой Судаков.

— А ты допроси, допроси! Или что, тонко разговаривать с людьми уже разучился? Привык с бандитами и отморозками…

— Я еще раз прошу вас, товарищ полковник, посодействовать в освобождении гражданки Ивановой под подписку о невыезде, — перебил Пилюгин.

— Не будет моего содействия. Как судья решит, так и будет сидеть твоя террористка Иванова. Хочешь ее облагодетельствовать — с судьей разговаривай, только не советовал бы… Ты лучше на убийство в гостинице навались. И докладывать мне каждый день. Ладно, иди откуда пришел… Постой, жена-то как? Родила?

— Если б она родила, я к вам с бутылкой пришел бы, товарищ полковник, — улыбнулся Пилюгин.

— Ко мне не надо. Я сам к вам приду, когда родится…

— Я помню, как ходил к генералу Ломакину… — проговорил Пилюгин.

— К Герману Федоровичу? Когда это ты к нему ходил? — насторожился Судаков. — По какому поводу?

— Просил, чтобы арестованного Иванова, который стрелял в гражданина Муравьева… собака его сыну руку откусила, помните?

— А-а, да, припоминаю… И что?

— Просил генерала, чтобы выпустил из-под ареста Иванова под подписку о невыезде. Не разрешил. А ведь если б разрешил, все могло по-другому обернуться… и Иванов этот был бы жив, и никакой террористки Ивановой не было бы… А ведь просил, разве что в ногах не валялся. Доказывал… А сейчас вот… а-а, черт с ним, все равно сытый голодного не разумеет, — Пилюгин махнул рукой и вышел из кабинета.

Иван Витальевич приехал к дому Полины на такси. Во дворе он заметил человека в дорогой кожаной куртке с собакой на поводке. За его спиной маячил другой парень, помоложе, поджарый и плечистый, тоже в кожаной куртке и джинсах. Человек (а это был Муравьев) и собака шли навстречу Ивану Витальевичу, и, когда до него оставалось метров десять, собака натянула поводок, раздалось глухое рычание, сверкнули белые клыки, и маленькие мутные глазки собаки уставились на Ивана Витальевича. Он инстинктивно остановился, попятился.

— Не волнуйтесь, папаша, она на поводке, — Муравьев остановился, потянул к себе поводок, негромко скомандовал: — Сидеть.

Иван Витальевич осторожно прошел мимо собаки, пробормотал:

— Вообще-то такое чудище в наморднике выводить надо…

— Папаша, идите своей дорогой… — уже недобро ответил Муравьев.

— Да, да, извините… — Иван Витальевич, опасливо косясь на собаку, поднялся по ступенькам к подъезду.

Он долго звонил в дверь, но никто не отзывался. Тогда Иван Витальевич достал связку ключей, нашел нужный и открыл дверь. В прихожей включил свет, позвал громко:

— Полина! Витька!

Он обошел обе комнаты, зашел на кухню. Грязные чашки с застывшей кофейной гущей, объедки на большой тарелке, бумажные пакеты из-под апельсинового сока… Он заглянул в холодильник — ничего, кроме пачки пельменей и банки сгущенного молока. Иван Витальевич поставил авоську, набитую свертками с продуктами, яблоками из своего сада и банками с вареньем, сел и растерянно огляделся:

— Ну, и куда они подевались, черт бы их побрал? Что за женщина — ни грамма ответственности… ну, ни грамма… — Он поднялся, снял куртку, засучил рукава свитера и принялся убираться. Сложил грязную посуду в мойку, включил горячую воду и начал мыть тарелки. Раздалась плавная мелодия, и Иван Витальевич не сразу сообразил, что это звонит в комнате телефон. Он вытер руки и взял трубку.

— Прошу прощения, с кем я разговариваю? — раздался голос Пилюгина.

— А я с кем разговариваю? — в свою очередь спросил Иван Витальевич.

— Майор Пилюгин Михаил Геннадьевич. А вы, наверное, родственник Полины и Виктора?

— Свекор я ей, с вашего позволения, — язвительно ответил Иван Витальевич. — А Виктор мой внук. Может, вы сообщите мне, куда они подевались, раз уж позвонили сюда?

Пилюгин стал быстро и довольно неразборчиво говорить. Иван Витальевич прижал трубку к уху, и глаза его постепенно округлялись. Он время от времени приговаривал:

— Боже мой… какой ужас… какой кошмар… Что же теперь будет?

Пилюгин продолжал что-то бубнить, и тогда Иван Витальевич заорал в трубку:

— Я спрашиваю вас, что теперь с Полиной будет?! Да, да… я понял… Подождите, я запишу адрес, — он положил на комод трубку, бросился на кухню, достал из кармана куртки авторучку. — Записываю, говорите… — и стал торопливо писать на старой газете адрес. — По каким дням принимают передачи? А что приносить можно? Сигареты можно? Сладости? Колбасу? Так, так… вторник и суббота? Понял. Хорошо. Обязательно поеду. А лекарства можно в передаче? Ну, там… успокоительное… сердечное? Понял… хорошо… обязательно… Простите, а где я вас смогу найти? Ага, понятно… записываю…