— Во что это вы тут играете? — растерянно спросил Пилюгин. — Откуда все это?

— В карты выиграли! — ответила Галка. — Папка, неужели ты не голодный?

— У меня от голодухи голова кружится. — Пилюгин жадными глазами оглядывал стол. — С ума сойти… скатерть-самобранка… а вы что, сами еще не ели?

— Тебя ждали, папка!

— Ну, тогда поехали, — Пилюгин торопливо стянул пиджак, сел за стол.

— А руки мыть кто будет? — сказала Галка.

— Ну, ты прямо как мать, честное слово… — развел руками Пилюгин и пошел в ванную.

Через несколько минут на кухне воцарилась тишина — все четверо молча и сосредоточенно ели, подкладывая себе на тарелки то селедку с картошкой, то колбасу и ветчину, то паштет, изготовленный Полиной. И бутылка сухого вина была наполовину выпита. Наконец Пилюгин насытился, взял бутылку, налил в два бокала — себе и Полине — и спросил:

— А теперь скажи честно, Полина Ивановна, откуда деньги?

— Да какое это имеет значение? — махнула рукой Полина.

— Имеет. Для меня имеет.

— Ну, достала… в долг взяла.

— Много взяла?

— Много, — улыбнулась Полина. — В тюрьму сяду — отработаю и отдам. Там ведь платят, если работаешь?

— Платят… но так, что особо не разгуляешься. Сколько же ты взяла в долг, Полина Ивановна?

— Восемьдесят тысяч.

— Ого! Кто же такой у тебя богатый, что такие суммы в долг дает? Сочиняешь, Полина Ивановна. Я так думаю, что-нибудь в ломбард снесла. Кольцо какое-нибудь фамильное или другую драгоценность? Хотя нет… погоди… Шуба у тебя есть? Каракулевая или норковая? Угадал?

— Ну, угадал, угадал! — уже со злостью ответила Полина. — Чего ты пристал? Всем нам праздник портишь. Ох, и правду говорят: как мента ни корми, он все равно в Уголовный кодекс смотрит…

— Что, съел? — торжествующе проговорила Галка и показала отцу язык. — Так тебе и надо!

— Значит, в ломбард шубу сдала? — не обращая внимания на реплику дочери, спросил Пилюгин.

— Ну, сдала… Нам ведь надо с Витькой на что-то жить?

— Квитанция есть? Отдашь мне.

— Послушай, Михаил Геннадьевич, давай не будем в благородство играть, ладно? Такие мы благородные, такие справедливые, такие честные, что даже подташнивать начинает…

— Полина Ивановна, ты… ты чего-то заговариваешься… — Пилюгин смущенно поглядывал на дочь и Витьку. — Я ни во что не играю. А насчет честности и справедливости — это да, стараюсь. Профессия, видишь ли, обязывает.

— Плохо получается, Михаил Геннадьевич, — усмехнулась Полина.

— Да пока не жаловался… и угрызений совести не испытывал.

— Зря. Впрочем, какой мент когда-нибудь испытывал угрызения совести?

— Я понял, почему ты все время меня оскорбить хочешь, — сказал Пилюгин и поставил бокал с вином на стол. — Застрелить духу не хватило, так теперь решила поиздеваться от души? Нехорошо, Полина Ивановна.

— И я считаю, нехорошо, тетя Поля, — вдруг сказала Галка. — Мой папка не мент, он — честный опер.

Полина и Пилюгин заулыбались.

— Слышала? — сказал майор. — Обсуждению не подлежит. Дай мне квитанцию.

— Нет, не дам, — покачала головой Полина.

Пилюгин хотел что-то сказать, но из соседней комнаты донесся плач младенца, и Полина в ту же секунду вскочила, выбежала из кухни.

— Он, наверное, проснулся в темноте, испугался и плакать стал, — Галка тоже поднялась и быстро вышла.

Витька тоже хотел было пойти за ней, но Пилюгин остановил его:

— Сиди, Витька, ешь. Это женские заботы — с дитем возиться, мужикам там делать нечего.

Витька сел, оглядел блюда на столе и спросил:

— Можно, я еще поем?

— Ешь, конечно, — поспешно сказал Пилюгин. — Это же мама твоя купила. Продукт, выходит, твой — рубай!

— Нет, она же всем купила… — покачал головой Витька. — Это для всех. — Но кусок ветчины он, тем не менее, взял и положил себе на тарелку.

— Нравится тебе у нас жить? — вдруг спросил Пилюгин.

— Нравится, — ответил Витька, старательно пережевывая ветчину. — Только я вам, наверное, мешаю?