"Даже"! Дырка в крыше - признак продвинутости и прогрессивности. Эдвансед, факеншит! Так жить - точно святым станешь. В повседневной и ежечасной вони, дыме, угаре... Только и исключительно - с истинно христианским смирением. Если выживешь. Выжившие и это всё возлюбившие так и называются - "Святая Русь".

Во, ещё и русофобом обзовут. Только мне, в этом 12 веке, всякие такие обзывалки... Как французы 17 века. Ну там, Анжелика - то с королём, то с султаном... Временами - и мужу перепадает. То - одному, то - другому. Галант, лямур, "месье, же ни манж посижу". Ага. "Задолго до рассвета из своих вонючих, наполненных дымом и смрадом, логовищ появляется косматые, грязные, сильно сутулящиеся существа. Издавая нечленораздельные звуки, тащат они, на своих согнутых спинах, примитивные и уродливые орудия труда. Дабы, скуля и стеная, вновь и вновь ковырять истерзанные, бесплодные клочки земли. Таковы крестьяне в нашей Прекрасной Франции". Это - записки очевидца.

Я против французов ничего не имею. Только пусть с ними Жанна Д'Арк с Робеспьером разбираются. У меня, вроде, французов в предках нет. Лечить не будем, пусть живут. Займёмся своими.

"Свои" живут сходно. Я-то, по первости думал: фифти-фифти. А пригляделся - повсеместное "в целях экономии тепла дым сохраняется в помещении". Статистики нет, но процентов 98. То есть - спасать надо не треть, а две. Миллиона. Детей. "А зачем спасать? Все так живут".

Удавил бы. Всех "этих".

И тут заявляюсь я, со своей бредовой идеей - "изба должна быть только по-белому". У всех.

Для любого нормального святорусского туземца - бред. "Не, низя. У нас - как с дедов-прадедов заведено бысть есть...". Меняются условия жизни, меняются стереотипы поведения - в доме можно будет не только "ротом дышать", плотно зажмурив глаза. Меняются люди. "Новое поколение выбирает белую избу". Остальные потихоньку вымирают. Под звуки христианской проповеди смирения, переходящей в панихиду. Ну, просто геноцид "святорусского народа".

Несколько успокаивало то, что "процесс самоликвидации святорусскости" пошёл уже до меня.

У меня тут жизненного опыта - полгода с хвостиком. Как раз на "титьку сосать да пузыри пускать". Как-то так получилось, что я-то больше в "белых избах" обретался. У Юльки, правда, ни пола, ни потолков не было. Но печка-то нормальная была! С трубой. А у Степаниды на подворье - вообще... "Шик, блеск, красота". Не типично. Так я и сам - не типичный. Не всякого здешнего подростка в серьёзную боярскую интригу примут. Да под знатного боярина подложат. Да ещё суметь из этого живым выскочить...

При воспоминании о Хотенее меня передёрнуло. Последние месяцы были весьма богаты всякой суетой и впечатлениями, которые многие предшествующие чувства выбили, смазали. Но его горячие руки под моей одеждой, прямо на моём голом теле... Взгляд. Весёлый, многообещающий. Уверенный. Обещающий и сладкое житьё-бытьё, и кое-какие "развлечения"... Но главное - защищённость, уверенность, безопасность. Осмысленность происходящего. "Правильность мира и бытия". Потому что он - знает, он - понимает. Он - разумеет этот взбесившийся, дикий, чужой до рвоты мир. Он - может, он этим миром - владеет. Он - господин во всём этом. И он даст мне долю в этой осмысленности. И - отгородит, закроет. Собой, своими руками, своим телом. От постоянного непонимания, от неизвестно откуда, неизвестно что, неизвестно когда... но страшного, выскакивающего, обрушивающегося... В этом "болоте юрского периода" среди местных "змей", "ящеров", "птеродактилей". От которых я сам не только защититься - даже распознать их не могу. В этой чавкающей трясине, которая почему-то называют "Святой Русью".

Его сильная, горячая рука на моей спине. Жадно ласкающая... Не бьющая, отталкивающая, выбрасывающая в темноту... Держащая. Крепко. Как "якорь надежды". Держись за него, прижмись, уцепись покрепче и надейся. На то, что неизвестные, непонятные, непредставляемые даже, опасности этого чужого мира, чужого места, чужого времени не вцепятся злобной зубастой стаей в мою душу, не сведут с ума, не вобьют в трясущийся, скулящий от всеобъемлющей паники слюнявый идиотизм, не разорвут, не изломают тело и душу в куски. Не обязательно со зла - "просто так", "проходя мимо".

Держись за него. Потому что "он - защита моя". Мой хозяин. Единственный светоч в тогдашнем мраке. В накатывающей тьме подступающего безумия. Безумия от страха, от непонимания всего, от постоянного, на каждом шагу, предчувствия необратимой катастрофы. Балансирование на грани между подступающим сумасшествием и не отступающей далеко смертью. Третьего не дано.

Нет, дано. Любовь. Влюбиться, чтобы не сойти с ума...

До сих пор трясти начинает. И такие... мурашки по левой ноге. Как напоминание: "А всё ли ты сделал по слову господина твоего? А не вышел ли ты из воли владетеля твоего?". Нет! Блин, факеншитнутый! Не вышел! Всё по слову его! И по законам Айзимовским!

Уф. Отпустило. Лихо они меня... уелбантурили. Хорошо рассуждать о "Стокгольмском синдроме", попивая пивко на диване. Типа: дураки полные. Их в заложники захватили, а они этих злодеев полюбили так, что и слушались полностью, и помогали, и даже от штурмовой группы защищали. И что-нибудь нечленораздельное на тему самоидентификации в критических условиях.

Осенью 41 очередная "проверка на дорогах" останавливает опель с семьёй красного командира. В последующей перестрелке трое взрослых в машине погибают - переодетая в красноармейскую форму немецкая разведовательно-диверсионная группа следовала в Москву. Остаётся только восьмилетний мальчик. Он - настоящий. Отец - командир части в Белоруссии, и мать - убиты немцами. И ребёнок рыдает на теле мёртвой немецкой радистки. Он видел, он знает, что они - убийцы его родителей, враги, фашисты. Что эта женщина - "овчарка немецкая". Но он плачет у неё на груди, его с трудом смогли оторвать. Потому что она хоть как-то похожа на прежнюю, мирную жизнь, где был какой-то смысл, где была мама.

Этот эпизод в романе советского классика вызвал бурную реакцию части читателей:

– - Гнусная клевета на нашу прекрасную советскую молодёжь. Которая достойная смена поколению закалённых в борьбе большевиков, славная когорта будущих строителей коммунизма. Не может наш советский школьник, вероятно - даже октябрёнок, рыдать над фашисткой гадиной.

Не может. Но плачет. Не над ней - над собой, над своим детством, над своей матерью.

Это ребёнок. А взрослые? К месту гибели "Титаника" спасательные корабли подошли довольно быстро. От команды "расчехлить спасательные шлюпки" до подъёма первой на борт "Карпатии" - четыре часа. До подъёма последней - восемь. Всего несколько часов куча лодок болталось в море. Полные людей, специально оборудованные спасательные шлюпки, вблизи друг от друга, масса народа в каждой... Но вокруг море, темно, холодно. И практически в каждой лодке спасатели находят свеженького сумасшедшего. Несколько часов мрака, холода и неизвестности и...
– гибель рассудка. Я продержался в одиночестве подземелья три дня.