Шрифт:
— К сожалению, это невозможно, Линдсей, — мы с Расселом Сполдингом вчера поженились. Завтра будет официальное объявление.
— Но почему? Боже мой, почему?!
— Почему?.. Ну, во-первых, потому, что он сделал мне предложение. И, кроме того, он мне нравится. Да! Он мне нравится.
ГЛАВА XXXIV
Церемония бракосочетания состоялась в четверг днем, в единственный час, который удалось выкроить: оба были, как всегда, заняты по горло благой деятельностью; но вечером того же дня Расселу предстоял банкет в Обществе пропаганды единого подоходного налога, а на пятницу было назначено заседание комитета «Друзей России», и потому он деликатно намекнул, что все остальное лучше отложить до субботы, когда на даче Мальвины Уормсер должен был начаться их трехдневный медовый месяц.
— Прекрасно, — согласилась Энн.
На дачу они приехали около шести часов. Стоял теплый весенний вечер; уже взошла луна. В поезде Рассел усердно развлекал ее, изображая, как на заседании комитета редактор журнала «Стейтсмен» битый час пытался совместить непоколебимую лояльность по отношению к Советской России с глубочайшим пацифизмом и добросердечным отношением к контрреволюции.
Носильщиков на платформе не оказалось. Энн с восхищением следила, как Рассел вскинул на плечо весь их багаж (она всегда забывала о том, что он очень силен) и в два счета донес его до станционного здания, а потом с деловитой уверенностью вызвал по телефону такси.
Знакомая комната в доме Мальвины — потолок из сосновых досок, запах дерева, книг, соленое дыхание моря, — и сердце у Энн болезненно сжалось: ведь в этих стенах была убита Прайд. Но воспоминания отхлынули, когда Рассел подхватил ее на руки и прижал к груди.
— Ну и силища! — засмеялась она. — Смотри, не надорвись! Я тяжелая!
— Для меня… — Заглянув ему в лицо, она увидела, что он не шутит. — Для меня ты слабенький, хрупкий мотылек, несмотря на всю твою гениальность, и я буду тебя лелеять и укрывать от жизненных невзгод.
— М-мм… С такой постановкой вопроса я встречаюсь впервые. Между прочим, если тебе доведется беседовать с одной моей знакомой, некой Китти Коньяк, — ей ты не говори, что я мотылек. А хорошо бы теперь поужинать! Неужели ты правда не забыл захватить еду?
— Голубушка, твой старик, может быть, безнадежен как социолог, но по части снабжения провиантом он кому хочешь даст сто очков вперед. Перед тобой потомственный организатор пикников! Король бойскаутов!
— Рассел, милый, говори о себе все что угодно, только не это.
В ее голосе проскользнула грустная нотка.
Но хозяйственные наклонности Рассела ее даже растрогали. Из деревянного ящика, который он внес в комнату с такой легкостью, как если бы — словом, как если бы это был довольно увесистый деревянный ящик, — будто по волшебству явились пол-окорока, копченая грудинка, курица, два мясных пирога, телячьи отбивные — все это было сразу же отправлено в холодильник — и бесконечные жестянки и банки, а в них — кукуруза, помидоры, блинная мука, овсяный концентрат, рокфор… Как все мечтатели со здоровым желудком, Энн любила разглядывать витрины гастрономических магазинов — и вот, пожалуйста, целый магазин на дому!
Повязавшись передником и распевая «Улыбнись, улыбнись!», Рассел принял деятельное участие в приготовлении и сервировке свадебного ужина. Он развил даже слишком большую активность, а его оптимизм перехлестывал через край. Весь этот шум начал действовать Энн на нервы. Она почувствовала необъяснимую усталость. Ей хотелось спокойно поужинать, посидеть, полюбоваться морем в лунном свете, ощутить на губах вкус поцелуев-долгих-долгих, пока не закружится голова — и наконец уснуть в крепких мужских объятиях.
— «А путь-дорога вьется, вье-о-отся»…
— Ну и черт с ней! Пусть вьется!
— Что с тобой, деточка?
— Извини ради бога, Рассел. Просто эта песня мне еще во время войны надоела.
— Ладно, тогда споем веселую — «Красотка в бедности жила, но честной девушкой была». Или еще… М-да, действительно, я что-то разошелся. Но, видишь ли, женитьба — это здоровенная нервная встряска! А все-таки приятно, черт возьми!.. Все. Молчу и превращаюсь в мышку-насколько это возможно при моих двух сотнях фунтов живого веса! В мышку — ха-ха-ха! Помесь мышки со слоном… помесь таракашки с бегемотом… Господь был не очень изобретателен по части сотворения зверья… по части созверения…
И пошел, и пошел… Однако он, видимо, не обижался, что она не слушает, и Энн была почти счастлива. После ужина они посидели на веранде, наслаждаясь бессмертно банальным зрелищем лунной дорожки, и в его умелых объятиях не было ни вялой рыбьей робости, ни чересчур нетерпеливой страсти.
В одиннадцать часов он вдруг сказал:
— Пора ложиться.
— Ну, что ж… — Ее охватил чуть ли не девичий страх.
В комнате он сжал ее руку, подвел к окну и усадил. Она встревожилась, не понимая, куда он клонит, но тут его осветила луна, и тогда ей сделалось смешно. По лицу Рассела было разлито покаянно-сентиментальное выражение, а голос, сверх всякой меры проникновенный и мужественный, был достоин Ассоциации молодых христиан: