— Ах, Энн, — прощебетала она, — у меня не жизнь, а рай! Мой благоверный от меня без ума. Я для него сразу и миссис Браунинг и Мэри Пикфорд. У нас будет куча детишек, если я еще не безнадежно состарилась. Но знаешь, Энни, дело тут не только в сантиментах, а в самом что ни на есть пошлом и старомодном желании укрыться за чьей-то спиной, чтобы можно было не думать о деньгах, не тащиться в контору ни свет ни заря, не препираться там целый день с дураками и выжигами! Я могу даже завтракать в постели, если захочу! И вообще я пришла к выводу, что убила столько лет на недвижимость просто потому, что всю жизнь мечтала о своем доме — чтоб был садик, и кухня с блестящими кастрюлями, и разные там чуланчики, и все это мое собственное! Вполне может быть, что твоя забота о заключенных — всего-навсего подавленный инстинкт материнства. Ну, а теперь я покажу тебе дом. Как специалист я пустила бы его приблизительно пятым сортом. Как владелица я ставлю его выше Виндзорского замка! Не думай, кстати, что я окончательно сложила оружие. Я и самого мистера Помроя могу поучить, как лучше околпачивать ослиную породу покупательниц. А в прошлый вторник я самостоятельно продала дом и получила комиссионные! Но до чего приятно сознавать, что делаешь это не по обязанности! Ну, пошли смотреть нашу лачугу!

Если Энн и не всплескивала руками при виде скатертей и салфеток из сурового полотна, газовой сушилки для посуды и вышитых покрывал, в душе она всему этому позавидовала.

Потом они отдохнули в плетеных креслах на лоскутке лужайки перед домом. Энн с неожиданной горечью подумала, какое счастье — отдохнуть от глубокомысленной трескотни Рассела.

Вечером были гости — соседи, симпатичные, спокойные люди; играли в бридж, пили пиво, ели бутерброды.

Ночевала Энн в чистенькой комнатке с веселыми обоями; она долго лежала, прислушиваясь к серебристому журчанию тишины. За окном без устали стрекотал невидимый хор насекомых, но его простенькая мелодия только сильнее оттеняла безмолвие.

Когда-то Энн пришла в негодование, услышав, как околохудожественные личности рассуждают о том, как звучат краски, чем пахнут восьмиугольники и какое ощущение прохлады оставляют на ощупь звуки флейты; но за последние два месяца она воочию увиделашум большого города — беспрестанный, душераздирающий ночной грохот; он представлялся ей в образе огромной, зловещей гавани, в которой горят корабли.

А поутру ее встретил щебет малиновок и солнечный свет, и в воздухе не было привычной копоти надземки.

— Вот такой дом будет у меня и у Прайд, — решила она.

Шли месяцы, а Рассел по-прежнему то предавался ребячливому самолюбованию, то радовался, какой он счастливчик, то чопорно негодовал, если у Энн ненароком вырывалось одно из тех словечек, которые он с хихиканьем смаковал в соленых анекдотах. Ни в одном из этих трех вариантов он не был естественен: естественность вообще была ему чужда, и это постоянное, сознательное разыгрывание какой-то роли мешало Энн чувствовать себя спокойно и естественно. Но по прошествии полугода их совместной жизни ей больше всего стали досаждать многие чисто внешние мелочи повседневного общения.

Больше всего Энн бесило то, что он называет ее «маленькой женушкой» и обращается с ней соответственно.

При этом он с полным одобрением относился к тому, что она занимает значительный пост и тем самым придает им обоим немалый вес в обществе; он не возражал и против того, чтобы она вносила деньги за квартиру и оплачивала счета бакалейщика; он бывал недоволен, если она не блистала на званых обедах, а также, когда она во всеуслышание произносила избитые истины, вроде того, что «главная задача пенологии — надежно оградить общество от преступных элементов». И вместе с тем в частной жизни она должна была оставаться «маленькой женушкой» — иначе как бы он мог рядом с ней сохранить все свое мужское величие? (Он рассказал ей, что одна девица нежно называла его «мой великанчик». Но нежность Энн имела пределы, и даже в самые сентиментальные минуты, когда он приносил ей шоколад и развлекал как мог, на подобный слащавый лепет она была не способна.)

Как-то Энн попросила мужа зайти в книжный магазин и купить «Gestalt Psychologie» [183] Блётцена. Книга была ей срочно нужна. Энн собиралась положить ее в основу своего доклада в маунт-вернонском дискуссионном клубе. Домой она вернулась раньше Рассела и уже успела достать с полки порядком пропыленный немецкий словарь. Рассел ворвался в квартиру, как застоявшийся бык, и с лучезарной улыбкой протянул жене букет хризантем, видом и размерами напоминавший сноп пшеницы.

— Волшебные цветы! Спасибо, милый. А книжку ты принес?

— Какую книжку?

— Как какую? Ты же обещал! Немецкую, по психологии.

— Боже милосердный! Какие мы важненькие, какие мы учененькие! Вот мы сейчас доберемся до сути вещей и всем покажем, сколько в нашей маленькой головке разных сурьезных мыслей! И на что нам эта то-о-олстая ску-у-у-ушная книжища? И что бы мы с ней стали делать?

Он хотел игриво потрепать ее по щеке, но Энн в негодовании отпрянула.

— А, черт! Хорошо! Больше не буду обременять тебя просьбами! Сама куплю, что мне нужно!

— Что ты, что ты? Неужели ты обиделась? — еле вымолвил оторопевший Рассел.

В этот вечер к Энн зашла одна из бывших арестанток, освобожденная условно (каждый месяц они навещали ее десятками). Эта девушка отсидела год за кражу шелка из швейной мастерской, где она работала. Теперь, по ее словам, она хотела «начать честную жизнь», но не могла никуда устроиться, а от своей опекунши — дамы высоконравственной и высокопоставленной, сотрудницы Лиги спасения преступников-нерецидивистов «Маяк» — она не могла добиться никакой помощи, кроме чтения морали. Энн дала ей записочку к одной симпатичной, толковой и совершенно безнравственной женщине, у которой было ателье мод в Гринвич-Вилледж, и, улучив минуту, когда не одобрявший ее действий Рассел отвернулся, сунула девушке десять долларов (хотя с деньгами у нее было туго). Проводив гостью, Энн принялась расхаживать по комнате, не обращая внимания на Рассела, который с циничным видом развалился в кресле — когда-то любимом кресле Энн: