— Энн, наступил тот момент, когда… Мы оба люди широко мыслящие, и, мне кажется, природа щедро наделила нас чувством юмора, но… отбросим на время юмор. Пусть этот час будет для нас священным. Вероятно, я должен был бы признаться тебе раньше, но, во всяком случае, выслушай меня сейчас и постарайся понять. Дело в том, что я никогда не был завзятым донжуаном, но увы… нельзя сказать, чтобы мне до сего дня удалось сохранить девственность.

— Что такое?!

— Да, к моему глубокому огорчению, мне не удалось…

— Ну, и мне тоже.

— Тебе… тоже?

— Да… увы.

— Вот как?.. Ну, в таком случае… Да… Но, конечно… Ты вполне современная женщина..:

— Что значит современная?! Я просто женщина, и все! А эта конструкция, слава богу, еще не устарела!

Рассел боролся с собой; гримасы недоумения и разочарования чередовались на его лице — лице маленького мальчика, которое кажется большим только потому, что отражается в увеличивающем зеркале. Но мало-помалу оно прояснилось, и Рассел расхохотался.

— Ей-богу, я даже рад! Энн, я сентиментальный притворщик и болтун! Я же все делаю напоказ! И прогрессивным деятелем я стал только, чтобы порисоваться! (Девочка, если ты когда-нибудь припомнишь мне эти слова, я тебя задушу!) Мне, конечно, хотелось устроить чувствительную сцену, стучать кулаком в грудь и благородно каяться в грехах! Типичный сентиментальный либерал, вот я кто! А ты… такая открытая, такая честная, такая… Нет, к черту все эти добродетели! Сегодня я их знать не знаю! Ты моя, и точка! Поди сюда. Как это расстегивается?

Рассел всегда ей нравился. Во всяком случае, ей нравилось, что она нравится ему. А в их первую ночь, с той минуты, когда в порыве откровенности он сознался в своем наивном лицедействе, и до того момента, когда они проснулись, так и не разомкнув объятий, тесно прижавшись друг к другу, она даже решила, что любит его.

Убедившись, что не нужно быть деликатным и разыгрывать возвышенную страсть, Рассел ударился в другую крайность. На другой день он отправился купаться нагишом, на стол накрывал в одном переднике и соломенных сандалиях и пустился рассказывать анекдоты, не только малопристойные, но хуже того — старые, как мир.

Один день веселой похабщины даже позабавил Энн, да и дальше это ее не коробило. Но, перевидав на своем веку не одну Китти Коньяк, она не питала особого пристрастия к вульгарности. Ей начинало казаться, что Рассел слишком уж шумен и слишком уж гордится своей физической силой, даже в самые интимные минуты. Ему так же недоставало чувства меры, как Линдсею Этвеллу — решительности.

И вот, когда Рассел чистил на крыльце картошку и болтал, не закрывая рта, уверенный, что жена хлопочет на кухне, Энн на цыпочках выскользнула через черный ход, побежала к морю и укрылась в нагретой солнцем ложбинке между песчаными дюнами. Она бежала легко, словно помолодев, и ветер трепал ее волосы, выбившиеся из-под красной косынки. Солнце умиротворяло ее и убаюкало, но крошечный молоточек, неотвязно стучавший в ее мозгу, не затихал, и мысли Энн были невеселы.

«Он просто ребенок. Он хочет сделать все как лучше. Он вовсе не глуп. (Если бы только он не паясничал и не кидался ни с того ни с сего меня щекотать!) Но он действительно ребенок. Такой же тщеславный. Такой же ломака. Нет, я не хочу, чтобы у моих детей… чтобы у Прайд был такой отец.

«Нет, я не права. Из него получился бы прекрасный отец — заботливый, веселый. Но я не желаю, чтобы Прайд была похожа на него. Ведь каждой женщине хочется, чтобы в ее ребенке повторился человек, которого она любит.

«Господи! Как я могла решиться на это! Только чтобы поквитаться с Линдсеем, показать, что я в нем не нуждаюсь! За кого я вышла? За Рассела! За этого шута! За эту пешку! За зубоскала, который зовет меня «доктор» и при этом хихикает! За жирного деревенского олуха, которому хватает любви под придорожным кустом. И это я-гордая, свободная, самостоятельная! Сама своими руками надела на шею ярмо — и теперь вынуждена терпеть у себя в постели этого пустобреха и вдобавок выслушивать его шуточки!»

Энн прямо шипела от ярости.

Но солнце пригревало так мирно, волны так весело набегали на берег, а ее молодое, сильное тело так изголодалось по ласке… И она потихоньку вернулась в дом и была с готовностью принята в мужнины объятия. Но начиная с этого дня она не забывала принимать меры, чтобы отцом ее детей не оказался Рассел Сполдинг, он же Игнац, шалопай, играющий в либерализм.

Спирали, стрелы, лучи, зигзаги, звезды…