А ведь она и вправду могла бы его убить-и жизнь ее почти не изменилась бы. В который раз Энн приходило в голову, что она находится по сю сторону тюремной решетки только в силу чистой случайности: ведь и она, и Мальвина Уормсер, и Пэт Брэмбл, и Элеонора Кревкёр легко могли бы попасть в тюрьму за убийство, за прелюбодеяние, за какое угодно преступление, не связанное с подлостью или предательством.

Она догадывалась, что в своих ухаживаниях Рассел не идет дальше поверхностного освоения территории. Она даже думала, что стала бы меньше презирать, его, если бы он нашел в себе смелость хоть раз довести дело до конца. К тому же он соблюдал конспирацию, так что у Энн не было повода устроить хорошую, здоровую семейную сцену и вышвырнуть его из дому. А найти такой повод ей очень хотелось, потому что оба они все глубже и глубже увязали в болоте непрекращающегося взаимного раздражения.

И уж, конечно, она не хотела, чтобы он стал отцом Прайд — он, такое безвольное, болтливое ничтожество, журчащий по камешкам жалкий ручеек.

Но над Энн тяготела извечная трагедия женщины: еще два-три года — и о Прайд нужно будет забыть. В сорок пять лет, достигнув расцвета духовных сил, она уже не сможет иметь детей. А Рассел и любой другой легкомысленный болван, которому и дети-то нужны только для того, чтобы тешить его тщеславие и слушать его раскрывши рот, если взрослым наскучат его разглагольствования, — вот он может заводить детей хоть в шестьдесят.

Карты были подтасованы, и никакая, самая ожесточенная борьба за женское равноправие не могла этого изменить.

Энн вступила в отчаянную схватку с самим временем: что победит — ее нежелание видеть Рассела отцом своего ребенка или неумолимо приближающийся день, когда никто не сможет быть его отцом? Нет, нет, все равно она не отдаст свою судьбу и судьбу Прайд в пухлые руки Рассела. Ни за что!

Она готовилась к отъезду в Атлантик-Сити, на конференцию работников женских исправительных заведений, и уже целую неделю занималась проблемой взаимосвязи тюремной дисциплины и режима питания. Она штудировала одновременно не меньше шестидесяти медицинских трудов на эту тему и, обдумывая вслух свой доклад, неосмотрительно цитировала Расселу мнения разных авторитетов.

Он вдруг взорвался:

— Иметь такую жену, как ты, — все равно что спать с подоходным налогом!

Энн тотчас же почувствовала угрызения совести.

— Милый мой, ты сердишься, что я совсем тебя забыла? Так уж я устроена: не могу думать о двух вещах одновременно! Дай мне только развязаться с этой чертовой конференцией, и ты увидишь, какой я стану идеальной женой. Я буду стараться изо всех сил и, может быть, еще сумею внушить тебе пылкую страсть — вместо простого любопытства!

Головокружительный поцелуй.

Участники конференции в Атлантик-Сити в один голос признали доклад доктора Виккерс о режиме тюремного питания блестящим, почти революционным. Самая твердокаменная надзирательница, вернувшись с конференции, увеличила у себя в тюрьме недельный рацион чернослива с пяти штук слив до девяти на душу, ввела дополнительно абрикосовый компот и распорядилась, чтобы каждое лето один раз арестанткам давали свежую кукурузу. Но сама Энн, потрясая своих слушателей, вспоминала Рассела, которого ей было жалко.

Энн была наделена редким и мучительным умением становиться на точку зрения других людей — даже своих противников. Укрощая Китти Коньяк, она не могла отделаться от мысли, что жизнь обошлась с этой женщиной несправедливо. Так и с Расселом: она понимала, что у него есть основания быть недовольным ее громкой известностью, ее демонстративной независимостью, что у него есть причины увлекать на балкон легкомысленных дурочек, которые, прильнув к его благородной груди, будут глядеть на него с обожанием. Рассел был человек сентиментальный, поверхностный, но не злой, и он отлично знал свое дело.

Поэтому, вернувшись из Атлантик-Сити, она принялась усердно разыгрывать из себя преданную жену — хотя такой способ, как известно, к добру не приводит.

Но на несколько дней в доме воцарились мир и покой.

Рассел был счастлив, если после работы она не высказывала никаких идей и могла кротко просидеть несколько минут, не отнимая руки, когда ему приходила охота спеть ей про сороку-ворону, загибая ее сильные пальцы. Он был счастлив, когда, вместо того чтобы предоставить кухарке свободу действий, она сама придумывала обеденное меню и выбирала самые фантастические, пикантные блюда, по которым томились его дерзновенная душа и луженый желудок: сардельки по-нюренбергски, куриный суп с лапшой, кореньями и всякой всячиной, жареные мясистые шампиньоны, похожие на шляпки гномов, маисовый пудинг, равиоли, [185] стилтонский сыр, вымоченный в портвейне, кукурузные вафли с кленовым сиропом… Все это он готов был проглотить за один присест.

Рассел быстро освоился и перестал с ней считаться: без предупреждения приглашал к ужину своих приятелей — и именно тех, которых она не любила; а если у служанки был свободный день, Энн приходилось самой бежать в кулинарный магазин и мыть потом всю грязную посуду.

Забавные случались сцены — неплохая иллюстрация конечных завоеваний феминизма! Однажды вечером в доме у Энн был сервирован ужин на четверых. После ужина доктор Энн Виккерс, начальник Стайвесантской женской исправительной тюрьмы, и супруга Вернера Бэлхема, которая была известна широкой публике как мисс Джейн Эмери и занимала высокооплачиваемый пост директора комбината художественной мебели, дружно отправились на кухню мыть тарелки, в то время как Рассел и сам мистер Бэлхем — литератор, создавший за последние два года сонет из восьми строк и сестет из пяти, — благодушествовали в гостиной, обсуждая повышение цен на недвижимость; они окинули своих жен снисходительным взглядом, когда те вернулись и, усевшись в уголок, заговорили о кухарках.